Читаем Начерно онлайн бесплатно
Что-то слишком часто ты стал давать слабину, старина Билли… Не ровен час, твой обожаемый Двуединый, если он существует, повернется к тебе священной задницей. И уж тогда, пса крев, я буду рядом, чтобы посмеяться прямо в твою холеную харю.
– Ладно, что-то я разболтался, – ухмыляется Билхарт, запалив цигару. – Это от хорошего настроения, етить. Вильхельм улыбается нам с небес, кум Шваржаг! – Кибельпотт в пугающем приступе благосклонности посылает мне облачко сизого дыма. – Вы знаете, кум Шваржаг, где это мы беседуем?
– В масел-депо, кум Кибельпотт, – я с трудом сдерживаюсь, чтобы не зевнуть, – нет?
– А вот и нет, етить. – Билхарт цокает языком, почесав щеку пожеванным кончиком цигары. – Зачем в депо эти здоровые, как свинушья мамка-свиноматка, котлы, а? Харчи для всей калековской клики варить?
Я не могу ответить на его вопрос. Да, в общем-то, у меня и сил на то нет… Но Билхарт, похоже, принимает мое молчание за мучительный мыслительный процесс и покровительственно приоткрывает для меня завесу тайны.
– Сегодня мы сорвали жирный барыш, кум Шваржаг, – лязгает он мягче, чем обычно, как будто его чугунные голосовые связки наконец-то щедро сбрызнули из масленки. – В этих котлах варилась сраная наркота. Сладкая падь, или же слядь, как ее называют торчки. Дешевая, убойная, подсядешь на нее – и уже не слезешь, пока под себя ходить не начнешь. Позорная и вместе с тем самая гениальная формула, чтобы портить бехровскую молодежь. И два десятка чанов этой отборной наркоты сгорят здесь ко всем бесам, етить. – Билхарт довольно скрещивает ноги, обведя цигарой масел-депо. – Выходит, Белое братство оказало нашему городу неоценимую услугу. Бехровия станет чище, етить, и опять благодаря нам!
Снова, как и тогда в «Усах бедного Генриха», Билхарт Кибельпотт щелкает ножничками по цигаре, и еще тлеющий обрубок валится вниз, пропадая меж обезображенными телами.
– Всё, хватит на сегодня, етить. – К Кибельпотту внезапно возвращается его прежний презрительно-высокомерный тон, как будто вся его приторная учтивость была заключена в обрубке цигары. Даже края его рта загибаются книзу. – Можете проваливать к своему никчемному Хрему туда, откуда вылезли, в сраное Прибехровье. Уже скоро вам вновь придется откопаться из нечистот на свет божий: в городе еще хватает грязной работенки. Но не раньше, чем мы разрешим. А пока… – Билхарт делает вид, что снимает невидимую шляпу. – Живите свою жалкую жизнь. И радуйтесь, что выиграли пару деньков сверху.
Усталость потихоньку отступает, когда я делаю новый глоток горячего гешира. Кружка приятно греет озябшие руки, внутри растекается, нарастая, бодрящее тепло.
– Не возражаешь, если мастер подбавит градуса, сынок? – Табита, сидящая напротив, откупоривает бутылку моровского бренди. Я согласно киваю. – Во, моя школа. – Она улыбается, и медный оттенок алкоголя чуть скрашивает безрадостный зеленовато-бурый цвет гешира. – По мне, так всё, что не пьянит, от воды не отличается. После тяжелого дня мало горло промочить – надо, чтоб и в башке помягчело.
– Дык таким манером оно и спиться недолго, – пожевав губами над чашкой травяного отвара, озабоченно косится Строжка. – Ох, не жалеете-то вы свои гуморы, молодежь…
– Кто с головой дружит, не сопьется. – Табита гоняет бренди во рту, отпив из коренастого бокала с толстой ножкой. – А жизнь гамоново коротка, чтобы быть трезвой.
– Оттого-то и коротка, коли спиртом злоупотреблять. – Старик неодобрительно сводит седые брови. – Я вот сколько на энтом свете живу? А оттого, Таби, что за всю жизнь ни капли…
К островато-горькому вкусу гешира добавилась терпкость. Не могу сказать, что пить его стало намного приятнее, да и бес с ним. Главное здесь – эффект легкого расслабления, который укладывает твои мысли в мягкую колыбельку, а губы трогает слабой улыбкой.
– Дед, дружище, можешь ответить на один вопрос? – обращаюсь к Строжке, осадив его на полуслове.
– Отчего ж нет, братец Бруг… – Он, сняв очки, опускает их на пахнущую лекарствами тряпочку и часто-часто моргает выцветшими глазами. – Дык спрашивай, коль то в моей компетенции. Чем смогу помогу.
– Я не вчера стал оборачиваться. И каждый раз, год за годом, это случалось одинаково. – Не знаю, как лучше подобраться к вопросу. – Я даже думал, что бес рассосался во мне и от него остался лишь полезный трюк…
– Опасный трюк, сынок, – качает головой Табита, сжав губы.
– Да, но не в этом соль, пса крев, – выдыхаю я. – Соль в том, что только в Бехровии я стал слышать голос: ненастоящий, он звучит лишь в моей голове. И что-то мне подсказывает, что голос этот – того самого беса. Впрочем, дед знает, почем зря рассказывать… Короче, почему сейчас? Какого черта он молчал все эти годы?
