Читаем Начерно онлайн бесплатно
Я отскакиваю к стене. Я быстрее, чем смолисто-черные волоски, срезанные ножом. Быстрее, чем поднятые в удивлении брови. Быстрее загнанного пульса. Быстрее ж-ж-жизни, которая проносится перед глазами того, кто видит мою потустороннюю грацию. Изогнувшись пр-р-ружиной и упершись в стену, стреляю собой в человека. Кусок железа втыкается мне в живот, кровь моя серебрится, но плевать, плевать, плевать! Ведь я вертикально улыбнулся и проглотил в улыбке бритую харю. Ну же, Яйцо, мы улыбаемся вместе! Ты – костями и плотью меж моими зубами, а я – жадно жуя.
В спине чешутся удары, отвлекая от трапезы. Невеж-ж-жливо.
– Брось! Брось Яйцо! – Шпала прикладывает меня доской по хребту.
Зачем грубить? Это Бруг груб, а я не он. Я-то могу быть послушным, я бросаю Яйцо. Мне не нужен огрызок, этот пустой безголовый футляр из-под насильника. Разгибаюсь в полный рост, выбиваю доску. Вывихнул? Прости. Цепь, вяжи.
Пока Цепь крутит Шпалу, мне хочется поболтать. Я прошу его напомнить, как пройти к «Усам бедного Генриха». Спр-р-рашиваю, сколько лет той женщине. Интересуюсь, почему он никогда не вспоминает мамулю… Шучу: с недавнего времени у меня нет губ, чтобы говорить.
Поэтому я просто мажу его слюной и кровью, издавая гортанный клекот.
– Папуля! – причитает он. – Папуля, помоги! Папуля!..
Приказываю Цепи вязать туже, так, чтобы захрустели хрящи, а глаза повылазили из орбит. Теперь он похож на колбасу, перетянутую бечевкой. Я выжму тебя, как половую тряпку. Так выжимал Бруга отец за любую провинность. А когда я тебя выжму, то займусь вашим скромным приятелем… Кстати, а где третий?
– Ну же, ну же, давай…
Всё там же. Копошится в тени птичника, прячется от большого и страшного.
Я смотрю на Шпалу, но он сделался скучным: больше не трепыхается. Даю знак Цепи, что наигрался, и слышу хруст сломанной шеи.
Третий насильник совсем не обращает внимания, только дергает свою трубку-железяку. Не-уваж-ж-жительно. Может, он молится? Бруг бы молился Пра, Вилли – Двуединому. А я не признаю кумиров и вождей! Сейчас, хищно крадучись к последней жертве, понимаю, что есть лишь одно божество, которому можно приносить зверье на заклание, и оно смолисто-черное.
Одни меня обзывают Нечистым, богохульный скот. Другие кричат, надрываясь: «Хорь Ночи, Хорь Ночи!» Но для тебя, пищ-щ-ща, я скоро стану всем! Ну же, повернись ко мн…
«Сплит-сп-ш-ш-ш», – отвечает металлический цилиндр. И последнее, что я вижу, перед тем как валюсь с лап, – лицо, освещенное вспышкой. А после – закольцованное жжение. Жжется, жжется опять! Но не так, как прежде, а будто разъедает бок до пустого места! Впивается в шерсть и плоть, как гигантский спрут, рожденный из кислоты и чистого страдания. Оно бежит по кишкам, и я уже не владею телом, только мотает меня из стороны в сторону, как змею, укусившую по ошибке собственный хвост. Я чувствую себя гвоздем, а агонию – молотком, что вбивает и вбивает в угольную крошку.
– Жри масло, гадость евонная!
Я замираю. Невыносимо несет паленым мехом и кровью. А еще чем-то очень кислым; смертью, что ли? Неужели у нее есть запах?
– За парней и Калеку сдохни!
Цепь свернулась под курткой и слабо звенит. Ничего, и не такое проходили.
Хотя каждый раз умирать – всё равно что в первый.
А потом было ничего. Сплошное неописуемое ничего, из которого Нечистый не выбрался. Всё, что осталось от самозваного божества, – неподвижное тело с прожженной в брюхе дырой. Вполне человеческое, вполне мертвое. Сквозь дыру попыхивает безобразная бурая клякса – волдыри, сварившаяся кровь и кожа узлами, а меж них сочится янтарная жидкость. Красивый цвет. Мой любимый.
– Бр-р-р, уже сколько раз видел раны от масла, а всё не привыкну… – Парнишка ежится, и фонарь в его руке согласно скрипит. – Не, ну ты глянь, какая дырища!
