Читаем Начерно онлайн бесплатно
Слово «перевертыш» вызывает у люда разные ассоциации. К востоку от Бехровии, где кончаются горы и начинается Империя, оно сродни ругательству. Прямые, как самострельные болты, центварцы считают всё непредсказуемое злом. Бесы, перевертыши и даже чужеземные божества – всё едино и призвано поколебать веру в прогресс и императора. И никого не волнует, что того никто не видел. Не имеющий лица или даже имени, он постоянен и правит уже больше века. Его надежность, верят центварцы, и есть главное.
Забавно будет, окажись он одержимым, как я.
На Западе человечество чуть более… романтично. Там считают, что перевертыши давно вымерли сами или же им помогли лозунги Комитета. Но в легендах они живы. В байках их рядят в балахоны ведьм и еретиков, еще чаще – пихают по пещерам и заставляют красть девственниц, пока какой-нибудь особенно отважный рысарь не выпотрошит фламбергом[4]… Перевертыша, не девственницу – к тем-то у рысарей особый подход.
Но самый популярный сюжет – про княжича с Предгорий, что проклят бесом. Днем он красавец, каких поискать, – ну вылитый я, – а ночью воет зверем. И вот он спасает республиканскую красотку и сам становится преданным кумом Республики… Ну и счастливый конец: все рады, упиваются кавой, выкуривают по папиросе и славят Комитет.
Больше всего бесит, как мало в таких байках говорят о самом «перевертывании». Чудовищно мало, сказала бы Цепь. Если повезет, пояснят: мол, лоб покрылся шерстью, или даже добавят, как горят глаза в ночи. Но утром ужасное отродье Эфира – всё тот же княжич с багряными губками и ровно подстриженными ногтями, как у самой дорогой шельмы. И абсолютный предел беспорядка – сверкающий локон, выбившийся из-под венца.
А ты, поднимая опухшие веки, упираешь взгляд в свое избитое тело. Растянутые бриджи и лопнувшая шнуровка косухи – вот твой наряд с иголочки. Потные волосы и липкая от крови борода – твой непослушный локон. А вместо губок бантиком – безобразный рубец через все лицо.
Мои отекшие глаза снова открыты, широко и изумленно, как у убитого животного. Старый добрый человеческий рот с шумом глотает воздух прямиком в пустые легкие.
– Какого…
Лязг цепи, вскрик боли и неожиданности. Истерический щебет фонаря.
– Мастер!..
Я механически вскакиваю, пытаюсь подняться – и тотчас валюсь на колени. Хватаюсь за бок – крутит и жжет, точно в брюхо зашили горящее полено. Я не из слабаков, но тут любой покроется испариной.
– Шевельнетесь – убью!
Меня лихорадит, не пойму почему. В ушах будто маслорельс гремит, а сквозь грохот невидимых колес доносится высокий девичий крик:
– Пусти ее!
Он режет слух, и я измученно шарю взглядом по земле.
Передо мной немолодая женщина. Сидя в самой грязи, она пытается разжать стальные звенья, но Цепь накрепко обвила ей ногу от сапожного каблука и вверх по голенищу. Лица женщины не разобрать, зато нагрудник, надетый поверх жилета, тускло бликует от фонаря. Глядя, как Цепь впивается ей в незащищенное колено, я скалю зубы: дура! Надо было о ногах заботиться, не о сиськах.
Боковым зрением замечаю еще двоих, парня и девку, но быстро теряю к ним интерес. С виду вчерашние подростки, справлюсь легко.
– Я сказала, пусти, – шипит девчонка.
– Рыпнется – и кости станут крошевом, – отвечаю я.
Слышу звук натягиваемой пружины.
– Брось самострел! – шикает на нее парнишка. – Ты нормальная?!
– Заткнись, Лих! Если это убож…
Щелкаю пальцами, и женщина не может сдержать стон. Голенище ее сапога всё больше напоминает дерево, задушенное лианой.
– Мастер Табита, – самострел чуть не подпрыгивает в руках девчонки, – вы…
– Вилка, успокойся, ага? – кривится женщина, названная мастером. – Или ты хочешь, чтоб я ходила на костылях?!
В животе у меня что-то чавкает, и внутренности будто обдает кипятком. Какого черта так болит?! И почему не проходит, если мои раны всегда заживали после отключки?..
– Давайте так… – Языком мне ворочать не легче, чем этой стреноженной кобыле – ногой. – Я пойду своей дорогой, а вы своей, иначе ходулю вашей мастерши ни один костоправ не соберет.
– Эй! – вмешивается парень. – Ты все-таки на прицеле, бес сраный!
Сплевываю в ответ красный сгусток.
– Дипломатично, ха! С такой дыркой ты не доживешь и до утра, – хрипит мастер, кивая на мой живот. – Это же масло, да? Оно не заживет само по себе. А кончишь меня – получишь болт промеж лопаток. Мы из цеха, а цеховикам при исполнении разрешается убивать.
Так вот оно что. Масло.
Будет идиотски смешно, загуби меня та же дрянь, на которой я сюда добрался. Жаль, посмеяться будет некому, если только Кибельпоттова неупокоенная психика не глядит на меня откуда-нибудь сверху.
– Не вижу другого выхода. – Теперь жжет еще и ладонь, на которую капнуло из брюха. Не обманула? Эта кислятина и впрямь просто так не пройдет? – Или предлагаешь нам обняться и выпить за мое здоровье?
– С безносой выпьешь, идиот. – Уверен, палец девчонки и сейчас на спусковом рычажке самострела.
– Вилка, не мешай! – Мастер было срывается, но тут же берет себя в руки. – А что, выпить – это можно, ага?
