Читаем Начерно онлайн бесплатно
И тут до одержимой доходит. Тварь встает на четвереньки, широко расставив конечности, и выгибается так, что надутый живот почти касается пола. Нижняя челюсть опущена неестественно сильно, и видно ряд подернутых гнилью зубов, вполне человеческих – но оттого еще неприятнее смотреть в эту пасть. Из бабьего рта, обведенного красной помадой, вываливается толстый кобылий язык, жирный и беспокойный. Такой всегда вырастает у заложных, что зовутся кульмыхами.
Катаржина визжит так, что стеклам впору разлететься, и несется на меня. Я пытаюсь увернуться, а после ударить в довесок, но бес быстрее. Колено обжигает там, где она коротко, в один укус впивается зубами – и тут же отскакивает. Оно не гнется, я припадаю на больную ногу.
Тварь утробно гудит, ходит кругами, шлепая языком по мосластым плечам, а после срывается с места. Выбрасываю кулак, целясь в самое гадкое – опухшее брюхо, – и рука мягко проникает внутрь, словно я бью пуховый тюфяк. Катаржина закручивает язык колечком, шипит, но скорее от удивления.
И одним тычком вышибает из меня воздух.
Спина встречается с гардеробом. Я задыхаюсь, и вовсе не от того, что насыпалось с верхних полок. Уверен, какие-то ребра придется собирать по кусочкам. Если придется, конечно: дело-то дрянь.
Я жду нового удара, который меня добьет, но его не следует. Бес стенает над Зоечкой, растоптанной в крошку. Кружится, как заведенная, посыпая голову прахом, разбрасывает мелкие косточки и остатки вешалки. Елозит кобыльим языком в щелях меж половыми досками. Она что-то наговаривает, но выходит колдовская тарабарщина – язык слишком набух и уже не помещается во рту.
Гардероб немного покачивает после нашего с ним рандеву. К укушенной ноге прибило палку. Так, Бруг, соберись.
Опершись на здоровое колено, вставляю обломанный конец вешалки между шкафом и стеной. Вкладываю оставшиеся силы в это движение и… ничего! Чертову мебель только малость расшатало.
Графиня слишком поглощена похоронами кошки, но сколько еще это будет продолжаться? Вперед-назад, надавить и отпустить. Щель становится шире, и я уже могу втиснуть плечо. Надавив на самодельный рычаг, я влезаю в проем и жму всем телом. От напряжения, боли в грудине и ноге – от всего этого дерьма я громко выдыхаю, и напрасно: Катаржина слышит меня. Когда она оборачивает скукоженное лицо, гардероб уже валится, как срубленный вековой дуб. Но одержимая услышала, всё поняла – и скользит в сторону Миртски, вытирая брюхом прах.
Зубодробительно громыхает, прихожую заволакивает дымкой. Я пытаюсь откашляться, однако грязь забилась даже в бороду. А когда унимаю кашель, вновь слышу шипение. Шипение Катаржины Клаугет, расплющенной шкафом ниже пояса.
– Ты смог… – Миртски харкает пылью. – Не верю!
Графиня тоже не верит, извивается, но не может выбраться из-под завала. Она даже сорвала с себя сарафан, обнажив пустые бурдюки грудей, и никакого прока: со сломанным тазом не побегаешь, сколько по полу ни скреби.
– Ну же, чего ты ждешь?! – Миртски пробует сесть, но только хныкает. – Добей ее!
– Это не по догмату, – отказываюсь я, опершись на гардероб. Перед глазами всплывает лицо Элишки. – Ее должны обследовать. В Башне.
Катаржина начинает крутиться волчком. Она думает выкрутить себе суставы, раскрошить позвоночный столб – и слух режет от этого хруста. Не сдается, отродье. В один момент не выдерживает ее человеческое тело: живот лопается перезрелым гранатом, и органы вытекают слизистым, нимфозным волдырем. Брюхо графини расползается, как вишневое желе на солнце, а одержимая делает только хуже. Я встаю над Катаржиной, крепко сжимая обломок вешалки. Один укол – в висок ли, глазницу или под затылок – и серое вещество пробьется наружу. Бурлящий финальный аккорд.
– Как тебя? Бруг, да? – понукает Миртски. – Закончи начатое!
А зачем? Она в ловушке, ей не выбраться. Слишком много смерти для одного вечера.
– Я же стану богат, когда она наконец сдохнет. Всё мое станет. Я озолочу тебя, Бруг!
Я вновь вспоминаю Элишку – усталую, замученную, но с каким-то светлым блеском в глазах. Гешир с молоком. Лоскуток паутины. Элишка просила меня помочь, но кому здесь уже поможешь?
Я целюсь в сморщенный плод лица и не могу решиться.
– Пообещай, что не бросишь Элишку, – выпаливаю я, сам себе удивляясь.
– Да что угодно! Лечение оплачу, пенсионные – всё будет! Только сделай как договорились!
Я заношу палку, острую на сколе, и Катаржина замирает. Не бьется, не сдирает когти о пол, только высоко вздымается вялая грудь. Широко распахнуты веки, а меж ними – судорожное ожидание конца. Передо мной уже не бес, но женщина, беспомощная, жалкая, в ясном взгляде которой вот-вот появится слезинка.
Графиня уже приняла неизбежное, но принял ли я? Убить одержимого в проблеске рассудка – не то же самое, что убить тварь. Однако Элишке так будет лучше – Томаш дал слово.
