Читаем Начерно онлайн бесплатно
Девица смотрит на меня светлым, незакрашенным взором. Глаза огромные, что у совы, даже больше. И глядят на меня необычно, без первобытного ужаса. Это волнует, это пьянит, это будор-р-ражит. Будто увидел нечто такое, чего не может быть ни в норе, ни в наднорье. От глаз я опускаюсь ниже – к носу с горбинкой, что совсем его не портит. А маленький подбородок под губами, лукаво поджатыми, кажется игрушечным, но не как прочие игрушки… От него другое послевкусие, не мясное.
От плаката пахнет фальшью. Я облизываю его мясистым языком – ничего, бумага и уголь. А должно быть… молоко, полынь. Запах костра и что-то еще такое, чем пахнет только она. Только почему локоны волос не отдают медом? Почему они закрашены черным?
Что-то внутри меня сводит, скручивает колючим терновником. Я ощущаю, как смолистая шерсть втягивается внутрь, иголками уходя под кожу. Как мельчают когти, а хребет делается короток, что спичка… И последней смыкается пасть. Раскаленным железом выжигая зрение, уводя улыбку окольными путями в самое мясо и сшивая кости черепа.
Теперь, покрытый мурашками, разбитый ознобом и лихорадочной дрожью, я могу взглянуть на нее иначе. Как Бруг, или, правильнее сказать…
Как Брегель.
– Констансия, – сжав окровавленные зубы, выдыхаю я. Больная, воспаленная грезами улыбка так и просится наружу, но я подавляю ее, крепко схватив челюстями. Однако губы растягиваются сами по себе – в сумасшедшей гримасе боли, любви и бесконечной злости.
«Коринн», – поправляет меня плакат. Затейливым почерком с тонкими петельками он насмехается надо мной, повторяя опять: «Верному поклоннику от госпожи Коринн».
Кажется, проходит целый век, прежде чем наверху затихает бой. И всё это время приходится терпеть обременительную, по-докторски настойчивую заботу Строжки. Выпей вот это, братец Бруг! Укройте братца Бруга вот этим обосранным одеялом, чтоб его не знобило! Тьфу. Я не какая-то неженка, а таборянин. Но лихорадит знатно, если честно.
Тут отмыкается стальная дверь – та самая, со следами когтей, – и в ней возникает белый брат. Взмокший после боя, в окровавленной бригантине[12] и золоченом шапеле[13], он приказывает следовать за ним. Но меня пробирает сонливость. Всегда пробирает, если Нечистый уходит сам, истратив время, отведенное для забав.
– Помнишь, дядька Бруг, как ты меня волочил? – кряхтит Лих, помогая подняться по лестнице. – Ну, после шишигона? Вот мы и в расчете типа! Только тяжелый ты… Жрешь на ночь, походу.
Масел-депо кажется бесконечным, пока мы бредем между рядами гигантских жестяных чанов. А в самом конце, восседая на распиленном остове масел-вагона, точно на троне, скучает Билхарт Кибельпотт.
– О, кого я вижу, етить, – с надменной улыбкой приветствует он. – Весь цех Хрема в полном составе! Разве что свинки нет… Что, с поводка сорвалась?
Шеренга белых братьев – все при плащах и сверкающих шапелях – отвечает гоготом, как и обычно. Не зря Хорху отправили в кирху, ох не зря.
Сам Билхарт похож на драгоценный идол. Забрызганная кровью кираса, наплечники, лежащий рядом барбют[14] с прорезью в форме вилки Двуединого… Да даже булава-шестопер, которую он ласково вытирает от чьих-то мозгов батистовым платочком, – всё словно отлито из золота. Черт, да если продать этот доспех, хватит и на поместье на берегу Спорного моря, и на то, чтобы весь остаток жизни смаковать лучшие вина Аргалии из хрустального бокала.
– Ох-ох-ох, господа хремовцы, не представляю, что вы там учинили в подвалах… но вся эта шантрапа здорово обделалась. – Билхарт обводит булавой груду переломанных тел, сваленных в кучу у самого масел-вагона. – Половина этой грязи к нам чуть не целоваться полезла, етить! «Там страховидло», мол! «Бес ребят косит», видите ли! – Он лязгающе посмеивается, пока с видом крайнего умиротворения разглядывает трупы, выкрученные в нелепых позах. В таких, в какие целые кости никогда не согнутся. – Не хотите поделиться со своими благодетелями, что ж там такое приключилось внизу? Не слышу, етить!
Мы с хремовцами переглядываемся, но ничего путного в голову не лезет.
– Мы… – начинает Строжка, тут же поперхнувшись. – Дык, того-этого…
– Ладно, заткнись, старик, – елейным голосом перебивает Билхарт, бросив булаву на пол масел-вагона. – Буду думать, вы раздели замарашку Таби догола и погнали ее на калековцев. Тут бы и строй центварских зилотов дрогнул, етить!
Табита пропускает укол мимо ушей, закусив губу. Вилка утыкает взгляд в пол, но я вижу, как исказилось ее лицо.
– Итак, многие сами сдались, изволите поверить? Только вот мы не рысари какие-нибудь, етить, мы тут не пленных в полон уводить заявились… – Многозначительно подняв палец в плотной рукавице, Билхарт возводит очи горе́. – Мы пришли за отмщением. И оно свершилось, господа хремовцы! Конечно, по закону это сомнительно, а морально и вовсе покажется кому-то отвратительным… – Он насмешливо вздыхает, вынимая из кармана цигару. – Но лично я получил чертовское удовольствие, етить. Уверен, Двуединый простит мне эту слабость.
