Читаем Начерно онлайн бесплатно
– Ой, да что в этом такого? – фыркает Вилка, наматывая на палец инеисто-пшеничную прядь из хвоста. – А! Она, наверное, покрасилась. Только какой надо быть дурой, чтобы променять светлые волосы на эти обыкновенные чер…
Договорить она не успевает. Конец фразы так и застревает у нее в горле, когда я, чуть не взобравшись на стол, хватаю ее за тонкую шею. Моя кружка с жалобным звоном разбивается о пол.
– Извинись! – рявкаю я, поменявшись в лице. Усталости как не бывало, а горючий прилив гнева разгоняет сердце до скорости маслорельса.
– Не… буду, – сдавленно отвечает девчонка, сузив глаза.
Скрипят стулья. Испуганно ойкает Строжка.
– Дядька Бруг, ну ты чего! – одергивает меня Лих, силясь стащить со стола за плечи. – Перестань!
– Прекратить! – командует Табита. – Кому сказала, гамоны?!
Но мне плевать. Она извинится или сдохнет.
Я вдавливаю Вилкино острое лицо в стол так, что ее щека ложится на нарисованную щеку Косты.
– Проси прощения! – рокочу я.
Вилка скашивает на меня серо-голубые глаза, хрустальные, что озерный лед. На угольный глаз Констансии падает капля, стекшая по скуле девчонки. Нарисованный зрачок тут же расплывается, точно подернутый бельмом.
– Прос… – кряхтит Вилка, пока лицо ее стремительно бледнеет, а на щеках расцветает румянец удушья. – Прости…
Я размыкаю пальцы так же быстро, как сомкнул, а Вилка поднимается на локтях, хватаясь за красное горло. Лицу ее быстро возвращается прежний здоровый оттенок, но щеки пылают пуще прежнего.
– Ты, ты… Ты просто больной! – Она пятится от стола, растирая шею. Глаза ее мокрые от слез, а на скуле осталось размытое черное пятнышко.
Лих стоит колом, не зная, куда податься. Табита так и замерла, полуподнявшись из-за стола, а старик остался там, где и сидел, – замороженный, заторможенный, с блюдцем в руке, из которого всё уже давно пролилось.
Я наспех, еще кипя от злобы, сворачиваю намокший плакат.
– И что, ты ничего не скажешь?! – припадочно распахнув воспаленные веки, то и дело всхлипывая, без ножа режет меня Вилка. – Где же твои шутки?! Ну же, отшутись, убожество!
Заткнув портрет за пазуху, я напоследок заглядываю ей в самые глаза. Ее взгляд не теряется, не уходит в сторону. Он всё так же сверлит меня, выпрашивая неведомый мне ответ.
– Да, я болен, пса крев, – бесцветным голосом подтверждаю я. – И болен давно, с самой Глушоты. Тебе не понять меня, ведь ты просто глупая девчонка. – Губы мои трясутся. – Но если ты не была на моем месте, если не болела тем же, то и не смей меня осуждать.
В спину летят проклятия, но мне всё равно. Они летят и летят, расшибаясь о кожу моей куртки, бельтами вонзаются в дверь кирхи, пока та не захлопывается за мной.
Надо забить, выдохнуть. Всё это такой пустяк, Бруг. Всё это пройдет, забудется, сотрется в пыль, а ты останешься.
Только ты и Констансия.
Хотя многие считали его человеком сентиментальным, сам Граммель Аннешволь про себя так не думал. Этот его образ, сложившийся за годы кропотливого промысла, получился сам собой. Вычурное жеманство удачно наложилось на врожденную импульсивность, порой граничащую с ребячеством.
