Читаем Начерно онлайн бесплатно
Бехровия была как на ладони. Угнездившись в чаше мглистых утесов, обнятая полукругом вянущих горных лугов, она мерно засыпала под хмурыми взглядами заснеженных пиков-великанов. Отсюда Бехровия не казалась чем-то грандиозным. Так, несуразный витраж, где каждый район – что плохо подобранный осколок стекла.
Яркой сердцевиной сиял Белый квартал. Праздность и роскошь самоцветами горели в ростовых окнах, переливались перламутром в арочных сводах ростовщичеств и дорогих заведений. Казалось, сам Двуединый охранял сытый покой высокого горожанства, воплотившись в раздвоенном куполе своего собора. Хвастающий позолотой и белоснежными стенами, храм выглядел раздобревшим банкиром, что любовался броским богатством Белого квартала… Впрочем, даже он – лишь карлик, который, как и все, мерк в отрешенном величии Глёдхенстага. Гремлинова башня и сейчас полыхала менталевыми вспышками, крутила верхушкой грязные облака, пачкая ими звезды, а от базальтовых корней ее во все стороны расходились яркие гирлянды проспектов и улиц.
Пересекая каналы по мостам, огни фонарных столбов пронзали прочие кварталы. Старорудный и Ремесленный уже давно забылись сном, Торговый через не могу мигал зазывными вывесками, а темное пятно Прибехровья устало докуривало последние трубы заводов.
Когда я нашел на теле города Красный квартал, меня передернуло. Он вновь светился алым и, точно единственный злой глаз Бехровии, казалось, следил за мной – за крошечной букашкой, улизнувшей от него по счастливой случайности.
И хоть Красный еще мутил меня свежими воспоминаниями, он не был властен над вниманием бесконечно. Взгляд приковывало другое место – то, что одним боком лепилось к Ремесленному кварталу, а другим – обрывалось в бескрайней темноте болот, вечно подернутых туманом.
Кишовник. Бесстыдный поганец. Изъеденный людской дрянью волдырь. Меня от него воротило, но и тянуло к нему с не меньшей силой. Ведь внутри должно быть запрятано то, чем я когда-то обладал и желал обладать вновь. Со Склонов он выглядел жалким: рука сама тянулась подковырнуть его ногтем, выдавить человеческую скверну, а потом промыть… чтобы внутри осталась одна Констансия.
Последний отблеск моей старой жизни. И очистительное пламя новой.
От видов Бехровии меня отвлекли горцы. Пока Борз в свете масел-фонаря расстилал на вересковнике выделанные овечьи шкуры, Чаха принесла закопченный котел, поднос, полный пшеничных лепешек, и пузатую чашу вина.
– Садись давай, – поманил меня рыжеволосый Борз. – Когда горцы едят, за них постоят горы.
Чаха с Борзом сняли сапоги и, скрестив ноги, уселись на шкуры. Я последовал их примеру.
– Повезло тебе, – с гордостью сказала Чаха, снимая крышку с котла. – Мясо такое свежее, что еще утром паслось на этом самом лугу.
От котла валил пар, а от пряного запаха, разлившегося в воздухе, мой рот наполнился слюной. Чаха вооружилась кинжалом и, ловко вынимая бараньи ребра, истекавшие соком и жиром, горкой укладывала на поднос, прямо на лепешки.
– Чаха до́бро кухарит, – кивнул Борз, подавая мне рог, до краев полный вина. – Да одним мясом сыт не будешь. Беседа – вот что горца кормит. А беседу кормит хмель.
– Хмель? – удивился я, с сомнением поглядывая на содержимое рога. – В вине-то?
– Что, дольники до такого не додумались? – усмехнулся Борз. – Пей до дна, Бруг. И улыбайся широко!
Таборяне тоже пьют из рогов, только из зобровых. Наполненный рог уже не поставишь на стол, не расплескав напитка. Рог всегда осушают до конца, потому пить из него – удел сильных и славных людей. Так отец говорил про таборян. Интересно, что бы он сказал, повстречав бехровских горцев?
Вино оказалось кислым, но пить его было во сто крат приятнее, чем то пойло из жмыха, что мы глушили во мраке кирхи. То ли дело в ночном великолепии Склонов, то ли в хмеле, дарившем интересное фруктовое послевкусие… однако в кои-то веки я ощутил удовольствие.
За первым рогом поспешил второй. Чаха встретила его тостом.
– Высоко взбирайся, Бруг, – улыбнулась она обветренными губами, – и никогда не падай!
После вина горцы напали на пищу. Сначала я мешкал, боясь накапать жиром на шкуры. Но, глядя на Чаху с Борзом, без угрызения совести вытиравших грязные пальцы о бараний мех, стал есть по-таборянски.
Я и забыл, когда в последний раз пробовал настоящее мясо. Когда первое ребро коснулось языка, мой желудок восторженно взвыл. Уминая мягкую, пропитанную соком лепешку, я пел дифирамбы умению Чахи. Та без лишней скромности кивала.
– Что правда, то правда. Бери еще.
В меня будто вселился вечно голодный Шфельгин. Я жадно набивал брюхо, заливал в горло вино, а когда челюсти уставали жевать, растекался в словах благодарности.
– Волчий у тебя аппетит. – Борз утер полушубком промасленный ус. – Но у меня медвежий!
Стоило показаться дну котла, я вздохнул с облегчением. Больше жрать было невозможно… Но я передумал, когда Борз вынул откуда-то головку твердого овечьего сыра.
– Хмель хорош к беседе, – хохотнул он, нарезая головку кинжалом на толстые ломти, – а сыр – к хмелю.
– Пса крев, – я ослабил ремень на штанах, – Бруг теперь ваш должник.
