Читаем Начерно онлайн бесплатно
Лестничный пролет – глотка чудовища. Непроглядная, бездонная, из нее несет хтонью. Ступени стонут под тяжестью шагов. Я будто давлю издыхающих ворон. Держусь за перила, чтобы не упасть, и дерево холодит пальцы. Я схожу на последнюю ступеньку, и та сдавленно каркает. Внизу – широкая парадная комната, оканчивающаяся просторной прихожей. Ею мы шли, поднимаясь к Миртски, а теперь я зна́ком прошу спускаться его самого. Он держит подсвечник из людской Элишки, но восковое пламя робкое и не торопится осветить парадную.
Я заношу ногу, чтобы ступить на первый этаж, и замираю: у подножия лестницы клякса, чернеет завитком, как сытая гадюка. Лучше не торопиться. Каждая мелочь, находящаяся не на своем месте, может стать последним пустяком в моей жизни.
Круг света придвигается мучительно долго. Моя нога успевает занеметь, когда первый лучик касается выдуманной гадюки. Ни чешуи, ни острой морды, только обмякшая, замызганная до дырок шкурка. А потом я вижу на шкурке шов. Такие бывают на женских чулках.
– Миртски, уходи, – бросаю я.
На улице грохочет гром. Сквозь узенькие окна в конце коридора – вспышка молнии.
– А? – Хозяин вздрагивает.
На какую-то секунду прихожая отсвечивает голубым, и прежде чем дом возвращается к привычному мраку склепа, я вижу тонкий силуэт вдалеке. Похоже на вешалку, но вешалка была в другом…
– Вали к Строжке!
Молния чиркает по окнам снова. Силуэта нет.
Внезапный удар сбивает меня с ног. Я проламываю перила и с треском валюсь на пол. Успеваю выставить руки, чтобы защитить лицо, но расшибаю грудь о деревянную щепу. Взор застилает белым, будто я долго смотрел на масел-фары. Я слышу, как ругается лестница: крупная неуклюжая туша взбирается наверх. А вот лестница каркает уже вдвойне, но второй звук реже – тушу догоняют, перепрыгивая через пару ступеней за шаг.
– Катя, нет!
Шипение. Подсвечник вонзается в мягкое и катится вниз. За ним неуклюже топочет туша.
Я с трудом привстаю на четвереньках, хотя ребра так и норовят отвалиться от грудины. Мои глаза наконец привыкли к темноте, и в самом конце прихожей я вижу Миртски. Он цел и невредим, стоит на ногах – и неистово дергает входную дверь. Где твой ключ, Миртски?! Наверняка у Элишки.
Вот что бывает, когда даже дом за тебя запирают другие.
В вершке от моего носа опускается босая стопа. Кожа на ней неровная, как наждачная бумага, вся в струпьях от коросты. У меня замирает сердце, я стараюсь не дышать. В пересохшем горле словно порвался бубон, и что-то горьким дегтем пролилось внутри.
Катаржине нет до меня дела. Она медленно проходит мимо, скрестив руки на отвратном животе. Миртски больше не колотит дверь – колотит его самого. Прижался к полотну, как распятый, и хватает ртом воздух.
Пройдя гигантский гардероб из мореного дуба, одержимая замедляет шаг. Она приседает на корточки и ставит на пол неказистую статуэтку. Четыре лапы, покатая спинка, оканчивающаяся гладким безухим шариком на конце. Да это же…
– Посиди тут, Зоечка, – скрежещуще-ласково просит она кошачьи мощи, – мы с папой чуть-чуть поговорим.
Миртски не успевает издать и звука. Катаржина вмиг вырастает возле него, задирает ногу выше головы – и шершавой пяткой вбивает мужа в пол. Он падает плашмя, лицом вниз, ломая вешалку с плащом старика. Та издает громкое «хруш», и палки летят во все стороны. Миртски хрипит, ворочается, однако графиня прочно держит ногу у того на лопатках.
Корчусь от боли, но все-таки встаю. Встаю, чтобы увидеть, как Катаржина обеими руками хватается за бедро Томаша и круто вращает по часовой. Нога хрустит, делая полный оборот, и мужчина воет не своим голосом. Он отрывает заплаканное лицо от пола и, брызгая слюной, снова утыкается в паркет. Размазывает кровь и сопли по полу и воет, воет, воет…
– Не кричи так, – строго шикает графиня, – у тебя еще много суставов, наиграемся вдоволь.
Когда я дохожу до гардероба, Катаржина справляется со вторым бедром. Отдающийся в ушах хруст, стук обмякшей ноги по доскам – новый вой. Раньше Миртски по-дурацки дрыгал одной ножкой, точь-в-точь кузнечик с оторванной лапкой, теперь не дрыгает вовсе. Только царапает ногтями щиколотку жены, от которой, как штукатурка, отпадают пласты ороговевшей кожи.
– Эй, дрянь! – Мой голос надломился пополам.
Одержимая оборачивается. В одной руке она сжимает запястье Томаша, а другой надавливает на локоть. Ее зрачки всё так же дрожат, пока она смотрит одновременно и на меня, и куда-то вбок, будто видит нечто, что недоступно человеческому пониманию.
– Очередь, – бессмысленно улыбается она.
Я заношу башмак.
– Хотел сказать, – во рту погано, – к черту Зоечку.
Когда опускаю тяжелую подошву, кошка превращается в сломанный детский конструктор. Катаржина смотрит как зачарованная, хватка ее ослабла. Тогда я топчу останки снова, и так пока от нее не остается безобразное крошево.
