Читаем Начерно онлайн бесплатно
– …и главе Второго собрания Глёдхенстага, – Перуун умышленно запинается. В зале повисает напряженная тишина, – профессору фон Ордгольду!
Вдруг в темноте Фест-Арены, в беспокойной тиши ее, со всеми робкими шепотками и осторожным ропотом, шмыгающим меж зрительскими скамьями, я слышу скрежет, будто некто невообразимо большой воротит могильные плиты. А после откуда-то снизу, где должна быть сцена, рождается далекий, но нарастающий гвалт. Смешай в оглушительной оргии чистые и твердые стуки кузнечных молотов, голодный рокот подъемного колеса, повизгивания скреплений и методичные вздохи труб с гремучим газом – и поймешь, о каком гвалте я говорю.
Когда шум становится почти невыносимым, в него влезают удары барабанов. Ритм их мрачен, от него веет могуществом, точно само правосудие вылезает из недр Бехровии, всесильное и неотвратимое, чтобы воздать каждому по заслугам.
Над чеканкой барабанов раздается низкое мычание тромбона, и меня зажмуривает новая вспышка света, на сей раз пламенно-красного, опаляющего глаза даже сквозь закрытые веки. Но когда стихает гвалт и отступает адское свечение, а я осмеливаюсь взглянуть, то забываю обо всех своих нуждах, кроме одной: нужды ошарашенно выругаться.
На том самом месте, где только что играла на виолончели Инжения, появилась шокирующих размеров конструкция. Она похожа на скальную глыбу и высока настолько, что верхушка на добрую пару саженей возвышается над цех-ложей. Низ ее укрыт отрезом ткани серно-желтого цвета, таким большущим, что предприимчивым мореходам Хаззской лиги хватит на несколько корабельных парусов. На этом великанском покрывале красуется герб, вышитый черной нитью: колючая башня Глёдхенстага на фоне острых горных шпилей. Из-под ткани указующим перстом из клепок и вороненой стали выдается угловатая мачта. Доходя до низа цех-ложи, она раздувается вширь и ввысь кованой площадкой, эдаким вороньим гнездом. Оно ощерено оградой замысловатого литья, а внутри нее, точно ягодка на свадебном пироге, стоит помост с кряжистым пюпитром.
А за пюпитром…
– Я всегда говорил, что жить в мире – тоже война, – разбивает устоявшееся молчание незнакомый мужской голос. Он отдает шумами долгих обвалов Бехровских гор, а отзвуки его гремят не менее металлически, чем детали ужасающей трибуны. Но в этом голосе нет злого, железного лязганья Билхарта: он благородно металлический. В нем слышно эхо властности и грубая сила альта Ярмилы, но отсутствует ее высокомерие. Он внушает уверенность, подобно басу Зеэва, но лишен его унылой угрюмости, словно напитан спокойствием бездонного колодца со стылой водой. – Пока наши соседи проливают кровь в междоусобицах, мы ведем не менее жестокую войну. Боремся с враждебной фауной, одержимостью, нищетой и голодом. Даем бой бандитизму и коррупции, вычищаем из нашего общества несправедливость и предрассудки… Но главное – каждый день сходимся в страшной битве с настоящим.
Всё это вещает гремлин, рослой фигурой нависший над пюпитром. Крепко сбитое тело покрывает мундир черно-желтых цветов бехровского герба, а широкие плечи и спину – тяжелый плащ с песцовым воротником. На груди он скреплен массивным медальоном в форме Глёдхенстага.
– Мы деремся во имя процветания, и я сам дерусь. И горячее всего – с собой современным: с усталостью, пороками, которых, признаюсь, не лишен, и осознанием бренности своего тела. Не проходит и недели без сожалений, что не могу родиться на век или два позже… и собственными глазами увидеть плоды нашего труда.
Полулюд стоит чуть выше уровня цех-ложи, потому мне приходится задрать подбородок, чтобы рассмотреть его голову хорошенько. Ну, классическая голова гремлина, с лысым затылком, розоватая и морщинистая, как у любого писаря канцелярии Глёдхенстага. Разве что вместо монокля у него аккуратное пенсне с темными линзами, а морда длиннее и по-крысиному чуть загнута книзу. Так, что серебристые вибриссы, стянутые кольцами, спадают по бокам тонкими жгутами, чтобы слиться потом с густой, белой, как свежевыпавший снег, бородой. Гремлины слывут долгожителями ничуть не хуже упырей, а потому я боюсь представить, сколько лет этот «профессор Ордгольд» отращивал свою бородищу.
– Каждый фестиваль я утомляю вас перечислением итогов уходящего года, но сегодня, как символ нашей борьбы, осмелюсь нарушить эту давнюю традицию. – Одна из лап профессора всё время роется в пышной седой бороде. Наверняка где-то там внутри, между вековыми гремлиновыми зарослями, таится хитрая машинка, что превращает кротолюдский писк в этот удивительный человеческий голос. – Я
Ордгольд, склонившись над пюпитром и отняв от горла машинку-переводчик, посылает кому-то приглушенное рявканье. Истинный его голос глух и шершав, как напильник. Тотчас за оградой «вороньего гнезда» я вижу копошение. Выходит, профессор там не страдает от одиночества.
– Госпожа Смоларж, прошу вас, – добавляет Ордгольд уже фальшивым, человеческим голосом.
