Читаем Начерно онлайн бесплатно
А совсем далеко пронзает хмурые небеса шпиль Глёдхенстага. Колоссальная башня не засыпает даже ночью: в тысячах оконец-бойниц всегда можно разглядеть миганье света, а верхушка то и дело озаряется пурпурными всполохами молний. Кажется, сам небосвод крутится вокруг зубастой верхушки и заходится мутным вихрем, венчая Глёдхенстаг дымной короной.
Я иду вперед, не задумываясь даже, куда меня приведет проспект. Дождевая вода приятно охлаждает поцарапанную шею, заполняет ямки под башмаками, стучит по плечам – и вся грязь минувшего дня медленно сходит с куртки. Но усталость остается. Усталость и невыносимый зуд во лбу. Так напоминает о себе Нечистый. Бесовское отродье набралось сил, наелось моих терзаний и чужой психики – и теперь рвется наружу.
Капля дождя предательски падает на кончик зажженной папиросы. Огонек шипит, прячась от губительной воды в недрах бумаги. Пса крев.
Пока с Нечистым справляется и курево, но это ненадолго. Совсем скоро даже крепкого спиртного будет не хватать, чтобы заглушить его волю.
«Не сдерживайся, Бружок! – умасливает меня куртка, хитро щурясь глазами-клепками. – Не мучай себя! Ты же жуткий мясник! Какому-то там бесу не покорить твою таборянскую волю, если выпустить его на прогулку!»
И правда. Сколько я борюсь с ним, прежде чем он берет контроль над телом? Дни, недели? Всё равно каждый раз кончается одним и тем же. Я сдаюсь, а мысли заполняет кромешное ничто. Какой-то осколок сознания остается при мне, но всё выглядит как в пьяном угаре.
«Зачем терпеть, если результат один! – мурлыкает кожаная подруга, поглаживая воротом по кадыку. – Освободи свою черную изнанку, Бружище! Да, да! Ей нужен жалкий час! Часок, часишко! А ты пока отдохнешь. Даже самым крутым мужикам нужен отдых!»
Я приваливаюсь к холодной, покрытой каплями стене дома. В словах куртки есть доля истины. Ослабить замки, дать Нечистому побалагурить – что может быть проще? Всего лишь час беспамятства, и треклятый зуд оставит в покое. Бес залезет в чей-нибудь двор, вырежет пару семей, ну и что с того? Какое мне дело до мягких мясных людишек? Они бы меня не пожалели. Уж лучше здесь и сейчас, чем в кирхе…
«Да даже если и в кирхе! – вереща от порочного возбуждения, соблазняет куртка. – Разве ты не хотел бы развесить хремовцев под куполом на их собственных кишках?! Только представь: висят и раскачиваются, как куколки на гирляндах! Какой шик! Какое извращенное излишество!»
Нет, это уж слишком. Куртка зарывается. Или это я зарываюсь? Или это зарывается Нечистый, дергая мои сухожилия, точно ниточки марионетки…
«Ну, признайся же! Не делай вид, что не представил этого жирдяя-свинуша с распоротым брюхом! А старикашка? Видишь его? Видишь?! Как забавно сидят его очки на носу, вдавленном в череп!»
– Хватит, – огрызаюсь я вслух.
«Ты что, с дуба рухнул?! – истошно взвизгивает куртка в самое ухо. – Ты что-то попутал, братуха! Мы же с тобой не разлей вода! Как пот и хорошие потрахушки! Как похоть и изнасилование! Как ты, Бружок, и… – куртка облизывается шнуровкой, – и твоя пропавшая сучка».
– Заткнись, дура! – лаю я, переходя на таборянский. Трясущимися пальцами подношу папиросу к губам и вдыхаю так, словно это будет последний глоток воздуха в моей жизни.
Когда дым обволакивает нутро, а в голове поселяется мягкая марь, зуд уходит. Вместе с ним замолкает и куртка. Всё кажется таким нелепым, что уж и не знаю, говорила ли она когда-нибудь по-настоящему. Но теперь мне спокойно. В ночном Прибехровье наконец-то остался только я один, на пару с выкуренной розовой папиросой, обжигающей пальцы.
Шенна взволнованно ерзает по телу. Прости, что забыл о тебе.
– Эй, мужик! – Низкий голос сбивает с меня негу, и я тушу окурок о стену дома. – Чего, белая горячка напала?
Напротив меня, через проезжую часть проспекта, стоит мужичок. Помахав мне дотлевающей папиросой, он вновь прячется под навесом закрытого ломбарда.
– Не, дружище, – вяло отвечаю я, – день был дерьмовый.
– Так дуй сюда! – приветливо смеется он. – У меня микстура есть, да одному не с руки пить.
Я послушно перехожу дорогу и пожимаю протянутую руку. Лицо у мужичка неприметное, не за что глазу зацепиться. Голова прикрыта фуражкой, рукава клетчатой рубашки закатаны до локтей, а на рабочем комбинезоне с подтяжками темнеют масляные пятна смазки.
– На, опохмелись, – он сует мне пузырь с чем-то булькающим, обернутый вощеной бумагой, – только весь не выпивай.
– Обижаешь, дружище, – улыбаюсь я и делаю большой глоток прямо из горла. Рот обжигает огненной водой, пары бьют в нос эфемерной кувалдой. Поперхнувшись, я занюхиваю пойло воротом куртки. – Самогон! Уважаю.
– А то, – довольно отвечает мужик, принимая бутылку назад. – На ночной работе самое то. Твое здоровье!
– А что за работа-то? – По внутренностям растекается славное тепло. – На констебля ты не похож.
