Читаем Даурия онлайн бесплатно
Хорунжий ударил нагайкой рыжего с белым пятном на лбу коня и понесся на север. Казаки последовали за ним. Урядник слез с коня и стал помогать Дашутке увязывать воз. Он искренне жалел ее и все время твердил:
– Да… влипла ты с этим сеном. Офицеры наши такие собаки, что не приведи Бог.
Едва они выехали на дорогу, как возвратился хорунжий с казаками.
– Поживей! – скомандовал он сидевшей на возу Дашутке и хлестнул нагайкой гнедуху.
В поселке Дашутку доставили прямо в штаб полка. Штаб находился в доме Архипа Кустова.
Полковник Щеглов, тридцатилетний мужчина с голубыми остекленелыми глазами, бабник и пьяница, завтракал, когда нему явился с рапортом хорунжий. Выслушав его, Щеглов спросил:
– Баба-то хоть добрая?
– Кровь с молоком, господин полковник.
– Приведи ее сюда, – оттолкнул Щеглов тарелку с недоеденной котлетой и начал ходить по горнице, приводя себя в порядок.
Через минуту хорунжий втолкнул Дашутку в горницу и закрыл за нею дверь. Нарумяненное холодом лицо ее горело, руки теребили концы полушалка.
– Ого! – вырвалось у Щеглова.
Он бросил в тарелку окурок папиросы и строго спросил:
– Кто ты такая? Большевичка?
– Что вы, ваше благородие! Какая же я большевичка? Отец мой в дружине с самой весны ходит, – глядя на него со страхом, торопливо говорила Дашутка.
– Хорошо. Постараемся выяснить, правду ли ты говоришь. А до выяснения посидишь под арестом.
– Да что же тут выяснять-то? Вам здесь любой скажет, кто я такая.
Но у Щеглова было свое на уме. Он позвал хорунжего и велел посадить Дашутку в кустовское зимовье под замок.
Едва захлопнулась за нею набухшая, обитая кошмою дверь зимовья, как она в полном изнеможении опустилась на лавку и расплакалась. Выплакавшись, стала ходить из угла в угол, не находя себе места. На полу стоял небольшой деревянный ящик с сапожными колодками и инструментами. Она принялась рыться в нем и нашла короткий, сделанный из литовки ножик с обшитой кожей рукояткой. Взяла его и спрятала в правый рукав.
Узнав об аресте дочери, Аграфена Козулина кинулась к соседкам, мужья которых находились в дружине. Скоро человек десять их отправились вызволять Дашутку. Это, возможно, и удалось бы им, если бы Щеглов не получил к тому времени срочного донесения о событиях в Нерчинском Заводе.
Когда допущенные к нему казачки все разом принялись кричать, что он напрасно безобразничает в поселке, где большинство жителей ходит в белых, он с матерщиной оборвал их:
– Врете, поганки длинноволосые! Все ваши мужья переметнулись сегодня на сторону красных. Я теперь за вас примусь. Вы у меня еще попляшете.
И он приказал ординарцам гнать их в шею.
Дашутка видела в слуховое окошко возле двери, как мать с соседками прошла к Щеглову. Она оживилась и стала ждать, что ее сейчас же освободят. Но когда ординарцы нагайками выгнали женщин из кустовской ограды, ее охватил страх.
Поздно вечером пьяный Щеглов заявился в зимовье. Следом за ним вошел денщик с зажженной лампой в руках. При виде их Дашутка, дремавшая на лавке, испуганно вскочила. Щеглов взял у денщика лампу и приказал ему убираться. Поставив лампу на печку, он с пьяной икотой сказал:
– Ты, бабонька, не помирай раньше времени. Мы можем с тобой великолепно сговориться. Садись, – показал он на широкую лавку у передней стены, застланную холстиной.
– Ничего, я постою.
– Садись! – прикрикнул он, и Дашутка покорно опустилась на краешек лавки.
Щеглов уселся рядом с ней и сказал, нагло заглядывая ей в глаза:
– Ну вот и хорошо, что ты такая сговорчивая.
Он попытался обнять ее.
– Ты лучше не трогай меня! – сильно толкнув его в грудь, вскочила с лавки Дашутка и отбежала к печке.
Щеглов достал из кармана портсигар, закурил папиросу. Сделав две-три затяжки, изжевал весь мундштук и кинул папиросу в угол. Потом с угрозой проговорил:
– Ты не брыкайся! Либо мы с тобой сговоримся тихо и мирно, либо я спущу на тебя взвод казаков. Выбирай, что лучше.
– Эх ты, ваше благородие! – с презрением бросила Дашутка. – Только и умеешь, что с бабами воевать. Есть ли в тебе хоть капля стыда-то?
– Молчать! – рявкнул Щеглов и пошел на нее.
– Не лезь ты лучше ко мне… – бросилась от него Дашутка к порогу и попыталась открыть дверь, но она оказалась запертой снаружи.
– Ну, что же, пеняй на себя, – прохрипел Щеглов и позвал топтавшегося за дверью денщика.
– Что прикажете, господин полковник? – открывая дверь, спросил денщик.
– Иди и скажи ординарцам, что отдаю эту бабу им.
Тогда Дашутка выхватила нож и бросилась на Щеглова, но он пнул ее носком сапога в живот. Отлетев в сторону, она упала на пол, прикусив до крови язык. Щеглов бросился, чтобы отнять у нее нож, но она успела подняться на ноги и опять пошла на него.
В ту же минуту в зимовье ворвались ординарцы. И тогда Дашутка, откинув голову назад, полоснула себя ножом по горлу. Красные круги пошли у нее перед глазами. Она зашаталась, медленно повалилась на правый бок, и последнее, что промелькнуло в ее меркнущей памяти, было воспоминание о том, как в день похорон деда скакал к ней навстречу Роман, одновременно обрадованный и смущенный.
