Читаем Даурия онлайн бесплатно
– Чего там забалабонили? Собирайте ужин! – скомандовал Чепалов.
К еде он почти не притронулся и скоро под недоуменные взгляды невесток и сына ушел в спальню.
В спальне было жарко и душно. Перед темной старинной иконой в тяжелом узорном киоте зеленоватой звездой мигала, чадя, лампада, пахло тарбаганьим жиром. На широкой двуспальной кровати спала все еще недомогавшая Степанида Кирилловна.
– Ну и дух тут у тебя, задохнуться можно! – сказал Чепалов и с ненавистью поглядел на Кирилловну.
Поставив на столик-угольник свечу в серебряном подсвечнике, он разулся, тяжело вздыхая, и опустился на пестрый половичок перед иконой. Грузно кланяясь земными поклонами, шептал все немногочисленные, знаемые на пятого в десятое молитвы. Редко с таким усердием молился он за всю свою жизнь. Раньше, когда, бывало, пробовала Степанида Кирилловна упрекать его в равнодушии к Богу, он огрызался решительно и зло:
– Пускай дураки на лбу шишки набивают, им все равно больше нечего делать. А у меня, слава Богу, забот хватает. Вспомни старую пословицу: если сам плох, не поможет Бог. Справедливая пословица. По ней и жить надо, пока живется. Придет старость, тогда можно и помолиться, в грехах покаяться.
– Стыдился бы такие речи говорить, богохульник! Бог, он все видит, да не скоро скажет, – говорила на это болезненная и оттого неистово религиозная Степанида Кирилловна.
– Пускай видит, – отвечал ей купец. – Когда церковь у нас строили, кто на нее больше всех пожертвовал? Ну-ка, скажи, старая, кто две тысячи, как одну копеечку, отвалил?
– Отвалил, отвалил! – ворчала Кирилловна. – Не от чистого сердца ты жертвовал. Перед людьми похвастаться лестно было, вот и отвалил.
Купец выходил из себя и обрывал ее:
– Наговоришь тут, мельница… Мелешь и мелешь… А того понять не можешь, что молиться, что деньги на Божий дом давать – все вера. Мне свою веру выгоднее деньгами показывать. Мне по целым дням пропадать в церкви некогда.
Так, бывало, говаривал Кирилловне, хитро щурясь, купец. Но сегодня он со всем жаром души молился Богу, в чье существование не особенно сильно верил.
От бесконечных его охов и вздохов проснулась Кирилловна и не на шутку перепугалась. Ей показалось, что она умирает, от этого и молится так жарко Сергей Ильич. Но, придя в себя, решила, что несчастье случилось с Арсением, который три года воевал на каком-то Кавказе. «Наверное, письмо пришло, убили». Не в силах пошевелиться от подступившей к сердцу слабости, долго глядела она на мужа немигающими глазами, потом спросила:
– Убили?
– Кого? – не переставая креститься, спросил, в свою очередь, купец.
– Арсения.
– Не бреши, не бреши, дура!
– А с чего ты молиться вздумал?
– С чего, спрашиваешь? С хорошего не будешь молиться, прости Господи. Где у тебя золотые спрятаны?
– В сундуке. А зачем они тебе на ночь глядя понадобились?
– Каторгу распускают. Говорят, царя-то убили, – поднимаясь с половика, ответил Сергей Ильич.
– Мать Пресвятая Богородица!.. – запричитала Кирилловна и часто-часто закрестилась.
– Ага, проняло! – позлорадствовал купец. – Ну, ладно, ладно, говорю, давай деньги и золотишко давай. Прятать буду.
Кирилловна поднялась с кровати. Переваливаясь с боку на бок, шлепая надетыми на босу ногу туфлями, подошла к сундуку, сняла с него из цветных лоскутьев сшитый коврик и склонилась над замком. Замок, раскрываясь, прозвенел певуче и гулко. Чепалов всегда любил замки с таким звоном. Ему казалось, что звон сундуков свидетельствует о прочности нажитого, о благополучии.
В сундуке, слегка посыпанные нафталином, выцветали старинные платья, полушалки и шали – приданое Кирилловны, которого не износила она за целую жизнь. Завернутая в узорную шаль, на самом дне стояла большая, красиво отполированная шкатулка из даурской березы. В ней хранились один к одному золотые десятирублевики. Берег их Чепалов на черный день, о котором напоминал всякий раз, когда упрекала его Кирилловна в скупости. Взяв шкатулку, вышел он крадучись из спальни. Постоял, прислушался и на цыпочках прошел через столовую в кухню.
Поставив шкатулку на кадку с водой, подошел к вешалке. Через минуту, одетый в шубу, с револьвером в кармане и шкатулкой в руках, вышел он на крыльцо. Долго вглядывался в черную мглу ночи. По ограде, гремя проволокой, метался волкодав, из зимовья, донесся жалобный крик ягненка. Чепалов окликнул волкодава. Верный пес, приближаясь к хозяину, глухо и преданно зарычал.
Рычание волкодава, такое привычное, успокоило Чепалова.
– Ну, ну, сторожи, – ласково сказал он и пошел в зимовье.
Украшенная бахромой куржака низенькая дверь зимовья, раскрываясь, мяукнула жалобно, как котенок. Из темной и теплой глубины пахнуло острым запахом куриного помета. Сгрудившиеся у ворот ягнята метнулись прочь; забеспокоились захлопали крыльями куры.
Добравшись до печки, где стоял на кирпичном выступе оклеенный бумагой фонарь, Чепалов чиркнул спичку, зажег оплывший огарок свечи и тихо, чтобы не потушить огня, прикрыл фонарь. Фиолетовые тени причудливо метнулись от печи к двери и окну, притаились в углах.
