Читаем Даурия онлайн бесплатно
При этих его словах Дашутка опрометью бросилась из коридора в сени, из сеней на крыльцо. Была она в одной кофточке, и ей стало холодно. Не помня себя, добежала она до зимовья, где держали в холодное время ягнят и кур. В зимовье было темно и угарно, но она решила не возвращаться домой, пока сваты не уедут. Присев на корточки в запечье, поймала она сизого курчавого ягненка и принялась ласково гладить его, мучительно размышляя, что теперь делать, куда деваться. Ягненок тыкался точеной мордочкой ей в колени, выгибал глянцевитую спинку. И, любуясь им, Дашутка горько улыбалась и с тревогой поглядывала в маленькое окошко. Ей было видно, как затерянная в беспредельной дали гасла над потемневшими сопками полоска неяркой зари. Невольно сравнивала она себя с этой зарей, погибавшей в полоне зимних туч, и ей сделалось страшно. Необычайно отчетливо поняла она весь ужас своего положения. И тогда показалось ей, что нет у нее выхода. С этим чувством обреченности и пошла она домой, когда уезжали сваты.
На кухне горела висячая лампа, жарко топилась плита. Отец сидел за столом. Закинув одну руку за спинку скамьи, другой он крутил перед собой пустую бутылку, с явным сожалением разглядывая ее на свет. Дашутка робко переступила порог, чувствуя, как чугунной тяжестью налились ее ноги. Она думала, что отец сразу примется ее бить, но он посмотрел на нее осоловелыми глазами и спокойно спросил:
– Ты это где шаталась, голубушка?
– Ягнят убирала, – соврала она и покраснела.
– Ты эти фокусы брось… Убежала, а нам с матерью краснеть за тебя пришлось.
Дашутка присела на кровать и, набираясь решимости, уставилась глазами в пол, потом тихо, но твердо вымолвила:
– Не пойду я за Алешку. Не с богатством жить, а с человеком.
– А он, что же, не человек? Ты брось нос в сторону воротить… К ней первый жених по всей станице сватов шлет, а она брыкается, дура…
– Руки на себя наложу, а за Алешкой не буду!
– Врешь, заставлю пойти! – закричал Епифан и грохнул бутылкой по столу. Бутылка разлетелась вдребезги. Только горлышко, сверкая острыми краями, осталось в его руке. Из порезанного мизинца закапала на столешницу кровь. Не чувствуя боли, Епифан продолжал: – Ты моя дочь и жить тебе, как я хочу. Я тебе плохого не желаю. А дурь я живо из тебя выбью. Ты мне не перечь.
– Ну и убивай, загоняй в гроб… – со слезами на глазах ответила Дашутка, и у нее так жалко дрогнули и скривились губы, что Аграфена не вытерпела и напустилась на Епифана:
– Изверг!.. Аспид!.. Креста у тебя на вороте нет… Да Бог с ним и с богатством, ежели ей жених не по душе. Не дам я тебе родное детище губить, не дам!
Она подбежала к Дашутке, прижала ее к себе.
Епифану осталось только изумиться: «Вот и пойми их, этих баб! Сама меня упрашивала быть посговорчивее со сватами, а теперь принялась отчитывать. Да ведь как отчитывала, как отчитывала! И дал же ей Бог язык». Он мрачно поднялся с лавки, плюнул и, пошатываясь, вышел из кухни. Потом надел полушубок, надвинул на самые брови папаху и крикнул:
– Я своего слова менять не буду! У меня по две пятницы на неделе не бывает. Не хочу, чтобы люди надо мной смеялись. Как придут сваты за ответом, чтобы без фокусов обошлось, а иначе завоете у меня!
Захлопнув дверь, он прищемил второпях конец кушака, выругался и рванулся так, что разодрал кушак. Выбежав за ворота, остановился, сообразил, куда идти. Решил сходить в Подгорную улицу, на картежный майдан. Там наверняка можно было достать контрабандного ханшина.
Когда Епифан ушел, Аграфена вытерла платком глаза и озабоченно проговорила:
– Загуляет теперь. Плохо наше дело. Он ведь под пьяную руку изуродовать может.
– Я сегодня уйду ночевать к Агапке Лопатиной.
– Иди, иди… А только, девка, зря ты упрямишься. И чего тебе Алешка не по душе?
– Оттого, что другой в душе-то… – сказала и потупилась Дашутка. Кончики ушей у нее порозовели, побелела прикушенная губа.
Аграфена развела руками.
– И кто это тебе, девка, голову закрутил? Да, по-моему, никого в поселке лучше Алешки нет.
– Ну, так и выходи за него сама, – сказала и испугалась сказанного Дашутка.
– Опомнись, опомнись, негодница… Да разве можно такое матери родной говорить! Много ты, девка, о себе думаешь. Я сама молодой была. И не то чтобы сказать, а даже подумать плохо о родителях боялась. А ты вон что мне бухнула. Как язык-то у тебя повернулся? – Разобиженная Аграфена тяжело передохнула. – Ты думаешь, я по любви за твоего отца вышла? Да у меня ему только и прозвище в девках-то было, что Епишка. А как прикрикнул на меня тятя да поучил нагайкой, так и пошла…
На печке сидела девятилетняя Верка, сестра Дашутки. Она погрозила матери пальцем и нараспев сказала:
– Хитрая ты, мама. Сама небось за тятю вышла, а Дашутке велишь за чужого идти. За тятю-то и я бы пошла.
Аграфена всплеснула руками и рассмеялась. Дашутка угрюмо молчала. Петлей-удавкой давили ей горло спазмы, мертвенная бледность легла на лицо.
– Не ходи за Алешку – и весь разговор! – крикнула ей Верка.
У Дашутки от ее слов выплеснулись из глаз слезы. Она судорожно запричитала:
