Читаем Даурия онлайн бесплатно
…В осином логе Роман отыскал козулинские ловушки. Одна из них, покрытая полынью, была спущена и до самой верхушки прикрыта снегом. В ней нашел он четырех замерзших уже куропаток. На закате, когда снег на равнине перед зимовьями нежно алел, вернулся он к заимке с куропатками за поясом. Дашутка встретила его у крайних ометов.
– Ну, вовремя ты ушел. Как будто я чувствовала. Ведь тут искать тебя приезжали Платон с Никифором Чепаловым. Платон и на меня кричал, и на дедушку.
– Откуда они дознались, что я здесь?
– Ничего они не дознались. Они просто все заимки объезжают, – сказала Дашутка и вдруг рассмеялась. – А я дедушку спровадила-таки, поехал домой в бане помыться. Вернется только послезавтра. А как вернется, я на масленицу домой поеду и тебя с собой прихвачу. Только, что надумала я, про это потом расскажу. Сейчас пойдем в наше зимовье, – там сегодня ночуешь.
Завесив окошки матами снаружи и холстинами изнутри, закрывшись на крючок и заложку, принялась Дашутка по-праздничному накрывать на стол. За ужином она угостила Романа водкой и выпила сама. С разгоревшимся лицом и сияющими глазами хозяйничала она в чисто прибранном и жарко натопленном зимовье. Захмелев, Роман попытался обнять ее, но она с силой отвела его руки, строго бросила:
– Не надо этого, Роман. Лучше скажи мне, как ты коня себе доставать думаешь. – В ответ Роман только пожал плечами, и тогда она поведала ему как бесповоротно решенное: – Я для тебя коня добуду. Знаешь ты чепаловского бегунца Пульку? – Роман кивнул головой. – Так вот этого Пульку я из-под пяти замков для тебя достану.
– Что ты, что ты, Даша!.. А если попадешься на этом деле?
– Эх, ты, нашел чем пугать меня!.. Чтобы помочь тебе, я и не это сделаю. Без коня тебе не спастись.
– Знаю, да ведь воровать рука не поднимается, – все еще колебался Роман.
Но Дашутка заявила ему, что Пульку возьмет со спокойной совестью. Пять лет она работала на Чепаловых, как самая последняя батрачка, и ушла от них в том же, в чем и пришла. А Пульку она же и выходила. Не одного Пульку могла бы она высудить у Сергея Ильича, если бы захотела судиться. Окончательно же заставила она Романа подчиниться своему решению, когда сказала, что на заимку Никифор приезжал на его коне.
Далеко за полночь погас в зимовье свет. Дашутка постелила себе и Роману в разных углах. И когда легли, долго ворочались оба с боку на бок, тяжело вздыхая. Но едва Роман вздумал вместе со своей постелью перебраться поближе к Дашутке, она сказала:
– Не делай это. Не мило мне мое вдовство, да только кончится оно не сейчас, а через год после Алешкиной смерти. Иначе не видать нам счастья на белом свете.
Роман вздохнул и затих пристыженный.
В четверг на масленой неделе Дашутка выехала вечером домой. В придорожных кустах на бугре дожидался Роман. Он подсел к ней в сани, завернулся в припасенный для него тулуп, и Дашутка принялась погонять хворостиной карего мерина. Небо было в россыпи мерцающих звезд, а в долине Драгоценки клубился такой густой туман, что Роман с трудом различал дугу над головой мерина. Дашутка часто оборачивалась и спрашивала, как он себя чувствует. Ее ресницы и брови были покрыты пушистым инеем, и от этого она еще больше похорошела. Скрипели оглобли и конская упряжь, шипел монотонно снег под полозьями, и Роман незаметно погрузился в дремоту, потеряв всякое представление о том, где он находится и что с ним происходит. Заставил его очнуться голос Дашутки.
– Приехали, – говорила она, – сейчас поскотина будет. У нее я и ссажу тебя. Ты повремени маленько и пробирайся по задворью к нашей усадьбе. Если в бане у нас не будет света, смело заходи туда и дожидайся меня. Как только улягутся наши спать, принесу я тебе еды, а потом пойдем добывать Пульку.
Роман вылез из саней, скинул с себя доху, и сразу его охватило чувство тревожного возбуждения, от которого побежали по спине ледяные мурашки. Он широко зевнул, зябко вздрогнул и с напускной бодростью сказал Дашутке:
– Поезжай. Счастливо тебе доехать.
Когда скрип Дашуткиных саней затих вдали, Роман побрел по снежной целине, у огородов наткнулся на хорошо протоптанную тропу и по ней дошел до козулинского гумна, обнесенного высоким тыном. Забравшись на гумне в солому, стал ждать.
