Читаем Даурия онлайн бесплатно
Долго бы еще срамил сына Северьян, но в ограде показался Андрей Григорьевич, которого вел под руку Герасим Косых. Увидев их, Северьян умолк, заявив напоследок:
– Не хочу старика расстраивать… Уж он бы костыль о твою голову обломал, только скажи ему.
Роман облегченно вздохнул: значит, дед ничего не узнает. А деда он побаивался пуще отца. Осмелев, он повернулся к отцу, спросил, гнать ли поить коней.
– Гони… Только помни, что тебе говорено было, – махнул тот рукой.
И Роман, столкнувшийся в дверях с дедом, поспешил на двор. Шел – и не верилось ему, что уже позади все, чего ждал он с таким трепетом. Не по вине легкой показалась ему отцовская головомойка. Но только напрасно он думал, что все кончилось для него благополучно.
Улыбины досевали на заимке овес и гречиху. Народу в зимовьях, как всегда в это время, жило много, и хозяевам пришлось потесниться. С окончанием сева все запаздывали. Мешали частые дожди.
Последние дни погода как будто установилась. Жарко пекло до самого вечера солнце. Появились оводы, тучами облеплявшие быков и лошадей. Радуя глаз, дружно пошли в рост хлеба и травы, пышнее стали кроны деревьев.
Роман и Ганька распахали под гречиху десятинную пашню на плоской вершине высокой Волчьей сопки. Назавтра приехал из дому отец с семенами. На крутую сопку, куда нельзя было подняться на телеге, семена доставляли в мешках, навьюченных на лошадей.
После обеда Северьян с берестяным лукошком на кушаке, перекинутом через плечо, принялся расхаживать по мягкой пашне из конца в конец. Полной горстью разбрасывал он коричневые зерна гречихи, и белогрудые галки чинно разгуливали за ним по пятам. Роман, в розовой рубахе с расстегнутым воротом, весело покрикивая на лошадей, бороновал засеянное. А на межах в тенистом лесу лазал по старым лиственницам Ганька и носился с лаем среди зеленых кустарников Лазутка, разыскивая сидевших на гнездах куропаток.
От синего неба и солнца, от яркой зелени чувствовал себя Роман необыкновенно хорошо. Отрадно было ему смотреть на пашню, на лес, на открывавшиеся глазам просторы. На востоке он видел сверкающие под горою серебряные зигзаги Драгоценки, зеленые и черные квадраты пашен на склонах сопок, на юге видел затянутые текучим маревом Мунгаловский, знойно блестевшую на солнце цинковую крышу поселковой школы, голубые круговины озер в кустах на равнине. И казалось ему в тот день, что самый счастливый удел в мире – это удел хлебороба.
Ночью обложило звездное небо темными тучами. Заря над горными хребтами алела недолго – мглистым крылом погасил ее черногрудый морок. Вышедший на двор Северьян, даже не взглянув на небо, понял, что будет дождь. Босоногий Иннокентий Кустов с хворостинкой в руке выпускал из закуты быков на кормежку. На сизой от обильной росы траве дымились темные впадины бычьих следов.
– Кажись, опять задожжит, – повернулся Кустов к Северьяну.
Северьян поглядел на курившиеся сопки, на поникшие в разлогах березы:
– Ненадолго. Ранний дождь – до обеда.
Он снял с тагана мокрый от росы котелок, выплеснул из него остатки вчерашнего чая и отправился за водой. Стал накрапывать дождик. Черные пятна от первых капель появились на серой дороге, на тупоносых запыленных Северьяновых ичигах. В сетке дождя тонули дальние сопки, меняя свой синий веселый цвет на цвет арестантской дерюги. У ключей было тихо и холодно, пахло моховником, хвойной прелью. На самой высокой лиственнице сидел старый ворон. Он пошевелился, равнодушно оглядел человека и обронил перо. Замшелая в прозелени приступка над горловиной ключа захлюпала, едва Северьян ступил на нее. Он пристроился поудобнее на корточки и стал умываться. Только две пригоршни успел он плеснуть на заспанное лицо, как руки нестерпимо заныли, словно взял он ими обух топора на крещенском морозе. Он не удержался, крякнул:
– Ух и вода!..
Подолом рубахи досуха вытер лицо, повернулся к востоку и трижды размашисто перекрестился. Набрав воды в котел, зашаркал подошвами по сырой дороге, одолевая пригорок. От зимовья тянуло дымком, доносился невнятный говор. Навстречу бежали, названивая котлами, ребятишки Герасима Косых. У огнища, одетый в дождевик, Роман рубил хворост.
– Куда тебя черти подняли? – рассмеялся Северьян, любуясь, как ловко сын перерубал толстые сучья с одного удара. – Спал бы да спал. Вишь, как погода закуролесила. До обеда на пашню и носа не сунешь.
– Я думал, что ясно.. Чай-то где варить – здесь али в зимовье?
– Вари здесь. До большого дождя успеешь. А я пойду у Ганьки обутки починю.
В зимовье еще не рассеялась темнота. По слезящимся стеклам окошек сонно ползали оводы: верная примета большого ненастья. У распахнутой настежь двери сидел, зевая, Иннокентий Кустов. Он будил своего работника Спирьку, белобрысого десятилетка из крестьянской деревни Мостовки. С неуловимой издевкой начал он ласково и протяжно:
– Спиря… Вставай, милок, вставай, голубь…
Измучившийся за день на непосильной работе, парнишка даже не пошевелился.
– Зачем его будишь? Пусть поспит, – вступился за Спирьку Семен Забережный.
