Читаем Даурия онлайн бесплатно
– А ну, подбавь! Подбавь, говорю!.. – И последние удары вахмистр наносил с такой яростью, что тело Прокопа подпрыгивало, и сидящие на нем баргуты, весело скаля зубы, напрягались изо всех сил, чтобы удержать его.
Когда брагуты оставили Прокопа, он первым делом попытался натянуть штаны. Но это ему не удалось. С почерневшим лицом, со спущенными на сапоги штанами дополз он до края предамбарья, и его стало рвать. Соломонов и баргуты, вскочив на коней, понеслись в Подгорную улицу. Сергей Ильич зачерпнул ковш воды и пошел к Прокопу. Прокоп уже поднялся на ноги и, морщась от боли, застегивал шатны. Сергей Ильич протянул ему ковш:
– Выпей, паря, легче будет, – но Прокоп, не глядя на него, размахнулся и выбил ковш у него из рук.
– Уйди, гад! – сказал он ему и, опершись на перила, закрыв фуражкой лицо, заплакал, давясь и всхлипывая.
Сергей Ильич трусливо огляделся по сторонам, поднял ковш и быстро зашагал прочь.
На свою беду Северьян Улыбин вернулся в поселок вскоре после ухода из него дружины. Бежал он от Мостовки не по дороге, а прямо через сопки. Ночь провел на одной из заимок, где обсушился и отдохнул. Оттуда утром и заявился в поселок, не повстречавшись с дружинниками.
Придя домой, он позавтракал, выпил бутылку водки и, чувствуя себя совершенно разбитым, залез на печку и уснул. Перед обедом его разбудила Авдотья и принялась рассказывать, что в поселок пришли каратели и что Прокопа заставили составить список на тех, кто сочувствует большевикам.
– Ты бы спрятался хоть в зимовье, – сказала встревоженная Авдотья.
– А чего мне прятаться-то? Я сам ведь дружинник. Меня, небось, не тронут, – ответил Северьян, но на всякий случай заставил ее пришить к своей рубашке урядницкие погоны, которые бережно хранились в семейном сундуке с тех пор, как вернулся он домой с японской войны. Потом нацепил на рубашку два своих Георгиевских креста и три медали и, полагая, что в таком виде к нему не подступятся никакие каратели, спокойно принялся починять свои ичиги.
Когда в ограду заявились каратели, он чуть побледнел и взглянул на висевшую на стене берданку, не зная, что делать – взяться ли за нее или сидеть и ждать. Авдотья заплакала, предчувствуя недоброе, но он прикрикнул на нее и не двинулся с места.
Два баргута в засаленных вишневых халатах ввалились в избу.
– Ты хозяин? – спросил Северьяна один из них.
– Ну, я. А что тебе надо?
– Твоя арестована, – наставил на него баргут коротко обрезанную винтовку.
– Кто ты такой, чтобы арестовывать меня, немытая харя? Ты видишь, кто я! – показал Северьян на свои кресты и погоны.
– Командир Соломона приказ давал. Его знает, моя не знает. Собирайся мала-мала ходи.
Северьян рванулся было к баргуту с кулаками, но передумал, махнул рукой и сказал:
– Пойдем, пойдем к вашему Соломону. Я ему все обскажу, – и как был в одной рубашке, так и вышел, сопровождаемый баргутами, на крыльцо.
У крыльца дожидался их верхом на коне младший урядник с одутловатыми щеками и закрученными в колечки черными усиками. Увидев кресты и медали на груди Северьяна и погоны с лычками старшего урядника, он привстал в стременах и взял руку под козырек:
– Здравия желаю, господин георгиевский кавалер!
«Вот русский, так русский и есть. Сразу видит, кто я», – подумал Северьян и, силясь улыбнуться, спросил:
– За что это арестовать меня вздумали?
– А так, значит, это ты и есть Северьян Улыбин? – Сразу урядник стал недоступно строгим. – Давай пошли к командиру, – приказал он и вынул из кобуры револьвер.
«Вот тебе и русский человек», – с горькой обидой подумал Северьян и тяжело спустился с крыльца.
Под причитанья Авдотьи и прибежавшего откуда-то Ганьки его погнали к церкви, где собирали арестованных. Когда пригнали туда, вахмистр подъехал к Соломонову, крутившемуся перед арестованными на коне, и что-то сказал ему. Соломонов подлетел к Северьяну:
– Ты что, подлец, кресты и погоны на себя нацепил! – И нагнулся с седла, чтобы сорвать с него знаки отличия.
– Ты за кресты, господин есаул, не цапайся. Я их кровью добыл и не тебе их срывать с меня. Ты лучше скажи, за что арестовали меня? Я ведь сам дружинник.
– Дружинник! – еще больше взъярился Соломонов. – Я таких дружинников на деревья вздергиваю. Где у тебя, сволочь, сын и брат?
– Где они, я не знаю. А только я тебе за них не ответчик. За меня все наше общество поручится.
– Молчать! – заорал Соломонов и принялся хлестать Северьяна нагайкой.
– Собака! Гадина! – закрываясь от него руками, кричал в исступлении Северьян до тех пор, пока не сбил его с ног прикладом подбежавший баргут.
Потом с него сорвали кресты и погоны и всего окровавленного впихнули в толпу арестованных посельщиков.
– Ну, брат Северьян, как ни выслуживался ты перед богачами, а вместе с нами очутился. Ни кресты, ни погоны не помогли, – сказал ему Иван Гагарин.
– Ни перед кем я не выслуживался, – ответил Северьян и заплакал, а потом рассказал ему, какую непростительную глупость сделал, что, находясь в разведке, не сдался красным только потому, что испугался оказавшегося среди них Никиты Клыкова.
