Читаем Даурия онлайн бесплатно
– А я и без седла могу, – куражился Северьян, – я джигитовать умею. Я на смотрах призы завсегда брал.
– Ты лучше выпей еще маленько, – подал ему Герасим купленный про запас шкалик.
– И выпить могу… Я все могу, – тянул он, через силу ворочая языком. После добавочной выпивки его совсем развезло. Блаженно улыбаясь, привалился он к стенке тарантаса и попробовал петь. Но тут же уронил голову на грудь, вытянул ноги и начал высвистывать носом.
Герасим повернул его на бок, прикрыл ему голову и сказал Роману:
– Слаба ваша родова насчет вина.
– А ваша разве лучше?
– Сравнил тоже, – обиделся Герасим. – Я моложе был, так на спор тюрю из водки делал. Вылью, бывало, в миску две бутылки, накрошу туда хлеба, сверху перчиком сдобрю и хлебаю себе на здоровье.
Занятый своими мыслями, Роман усмехнулся, но ничего ему не ответил.
Дома их нетерпеливо дожидались. Сразу же после обеда Андрей Григорьевич вынес на крыльцо табуретку, уселся поудобнее и стал поглядывать на заречный хребет, по которому вилась дорога из Нерчинского Завода. Авдотья за день дважды гадала на сите. Оба раза сито, подвешенное на веревочке, повернулось по ходу солнца. Это предвещало удачу. Она повеселела и начала прибираться по дому. На закате ее позвал с крыльца Андрей Григорьевич.
– Кажись, едут, – сказал он. – Ну-ка, погляди давай, у тебя глаза поострее.
Авдотья прислонила к глазам ладонь, долго и пристально разглядывала спускавшуюся к Драгоценке тройку. Потом уверенно проговорила:
– Они. Купленного коня у оглобли ведут. Надо встречать.
Вернувшись в горницу, Авдотья принарядилась и, захватив с собой два шелковых кушака и ломоть ржаного хлеба, выбежала в ограду. Андрей Григорьевич широко распахнул ворота. Она расстелила по земле кушаки.
Роман лихо подкатил к воротам, круто осадил лошадей. Северьян и Герасим вылезли из тарантаса, приосанились. Андрей Григорьевич, прямой и торжественный, подошел к телеге, отвязал коня и повел его в ворота. Конь прошел в них, наступив на кушаки. Все обрадовались, оживленно заговорили. Примета была хорошая. Андрей Григорьевич скормил коню поданный Авдотьей ломоть, ласково потрепал его по шее.
– Суховат, но вынослив. Добрым строевиком будет… Спасибо, Герасим, постарался.
Поглядеть на коня пришли дружки Романа. Они смотрели ему в зубы, ощупывали копыта и бабки и поздравляли Романа с покупкой.
Когда старики ушли в дом, Данилка Мирсанов отозвал Романа в сторону. Щуря в усмешке масляные глаза, подал ему треугольный заклеенный серый конверт.
– Это тебе с глазу на глаз Агапка Лопатина велела передать… Догадываешься, от кого?
Роман отрицательно помотал головой и почувствовал, что краснеет. Ему стало совестно, словно уличил его Данилка в чем-то дурном. Он спрятал письмо в карман. Читать его не хотелось. Никакой радости письмо не сулило, в нем могли быть только упреки и жалобы. После ужина Роман все же прочел его. Но упреков и жалоб в нем не было. Дашутка только хотела обязательно его видеть и просила прийти за чепаловский огород, когда стемнеет. Роман не пошел туда, твердо решив больше с ней не встречаться.
В Успеньев день в Мунгаловском был престольный праздник. В этот день после обедни на сопке с часовенкой служился молебен, после чего начиналось праздничное гулянье. Считалось зазорным не погулять на этот праздник, не иметь полного дома гостей. Самый последний бедняк тянулся изо всех сил, чтобы иметь на столе и еду и выпивку. Но война поубавила наплыв гостей, и хлебосольные мунгаловцы остались недовольны своим праздником.
Молебен на сопке начался поздно. Все утро ждали гостей, а они не ехали. Почти одни посельщики собрались к полудню у белой часовенки. Священник отец Степан долго морил их на сопке. Надеясь, что гости еще подъедут, он не начинал богослужения и терпеливо коротал время под кустиком дикой яблони в окружении дьякона, псаломщика и церковного старосты. Кругом их по склонам сопки сидели, стояли и лежали на траве живописные праздничные группы казаков и казачек. Под сопкой с веселым гомоном купались в Драгоценке ребятишки.
День был жаркий, жгуче блещущий. Ярко отсвечивала зелень листвы и трав, сверкали на горизонте белые терема облаков, ослепительно синело небо. Истомленные зноем мунгаловцы, наконец, не вытерпели и послали к отцу Степану двух благообразных стариков с просьбой начинать молебен. Отец Степан поглядел на солнце, встал с нагретой травы и начал облачаться в свою сияющую, как начищенный самовар, одежду. Увидев это, люди со всех сторон заторопились к часовенке.
Роман, Данилка и еще несколько парней лежали на западном склоне сопки под весело лопотавшими на ветерке березками. Изредка они лениво перебрасывались словами. Когда начался молебен, никто из них и не подумал тащиться к часовенке. Вместо этого они растянулись поудобнее на теплой земле, от которой исходил крепкий и острый душок богородской травы. От часовенки доносились к ним приглушенные расстоянием голоса: то монотонный, навевающий дремоту тенорок отца Степана, то сотрясавшая знойный воздух, рокочущая октава дьякона.
