Читаем Даурия онлайн бесплатно
Царскую улицу миновал по задворью, но, приближаясь к дому, выехал на свою Подгорную улицу, хотя на востоке уже краснело зарево месяца. Напротив церкви повстречался с первыми посёльщиками. Это были низовские парни, шедшие по улице с гармошкой и песнями. «Так и знай, что к девкам на посиделки идут», – с завистью подумал Роман, натягивая пониже папаху. Завидев его, парни умолкли и нехотя посторонились. Один из них пошутил:
– Шире грязь, навоз плывет.
Роман стегнул коня нагайкой и проехал мимо. Надо было торопиться! Из-за сопок уже выкатывался огненно-красный месяц. В свою усадьбу заехал не с улицы, а через ворота, выходящие к Драгоценке. Пока расседлывал и заводил под поветь коня, месяц из красного превратился в желтый и в ограде стало светло. Жестяной петушок на коне дома засиял серебряной звездочкой, синие тени построек зашевелились на снегу.
В доме тускло светилось выходящее на крыльцо кухонное окно. «Видно, одна мать не спит», – направляясь к крыльцу, подумал Роман. В ту же минуту из-под крыльца вылетел и накинулся на него с яростным лаем Лазутка. Роман окликнул его, и Лазутка, виновато завиляв хвостом, осторожно приблизился к нему. Он погладил пса по густой и жесткой шерсти, и в ней затрещали голубые искры. Лазутка осмелел и, подпрыгнув, лизнул его прямо в губы.
Поднявшись на крыльцо, Роман заглянул в окно и увидел мать. Она стояла лицом к нему, процеживая на залавке закваску для теста. Выражение спокойной задумчивости было на ее постаревшем лице. Роман постучал в переплет окна. Мать вздрогнула и распрямилась. Прямо перед собой он увидел пристальный взгляд ее добрых глаз. У него зашлось дыхание. Припав к заледенелому окну, он окликнул мать. Она выронила из рук ковшик, вскрикнула и, как безумная, метнулась в сени. Тотчас же из горницы выбежал босой отец, припадая на раненую ногу и на бегу застегивая ворот рубахи.
Загремел засов, сенная дверь широко распахнулась, мать выбежала на крыльцо.
– Батюшки мои! Живой! Живой! – сказала она и заплакала.
Роман бросился к ней, припал к ее плечу и закрыл глаза. Как в детстве, стало ему хорошо и уютно.
Из сеней раздался строгий отцовский басок:
– В избу, в избу давайте. – Отец посторонился, пропуская их мимо себя.
Роман услыхал его взволнованное дыхание, остановился. Но отец подтолкнул его в спину:
– Проходи, проходи…
Войдя в кухню, Роман снял башлык и папаху, растроганно вымолвил:
– Ну, здравствуйте!
– Здравствуй, здравствуй, сынок! – откликнулся вошедший из сеней отец.
Обняв Романа, он шарил по его спине своими широкими ладонями и тяжело, стараясь не расплакаться , вздыхал. А мать стояла у печки и глядела на них счастливыми, мокрыми от слез глазами. От горницы, стуча костылем, вышел Андрей Григорьевич. Он усердно крякал, из его старых бесцветных глаз текли слезы, но он бодрился.
– С приездом, – поздравил он и глухо приказал: – Подойди, поцелуемся. Ведь ты, можно сказать, из мертвых воскрес. Давно мы тебя оплакали…
Роман поцеловал его в жесткие, старческие белые губы. Затем Андрей Григорьевич усадил его рядом с собой на лавку и начал расспрашивать:
– Ты, что же, насовсем или только на побывку?
– Только повидаться, – вздохнул Роман, – насовсем мне нельзя.
– Так, так… Значит, поопаситься надо, раз не с повинной приехал, – и Андрей Григорьевич велел Авдотье привернуть в лампе огонь, а Северьяна послал на двор закрыть на болты все ставни. Когда Северьян ушел, он сказал Роману: – Видел, как отец постарел? Всех нас на десять лет состарила весть о твоей смерти… Как же это ты спасся?
– Должно быть, пули на меня не было.
– Ну и славу Богу. А Федота с Тимофеем жалко.
– А ведь Федотка Муратов живой. Однако Тимофея нет с нами. Как убегали мы из-под расстрела, зацепила его шальная пуля. На руках у нас умер.
– Бедняга… Видно, уж на роду ему так написано было. Судьбы своей не минуешь, – покачал Андрей Григорьевич головой и вдруг озабоченно спросил: – Никто тебя не видел, как ты по улице ехал?
– Встретился с низовскими, да они не узнали.
– Тогда ночевать в избе можешь. А утром, хоть сердись, не сердись, я тебя чуть свет в зимовье вытурю. Там отсиживаться будешь.
Мать тем временем гремела посудой в кути и ежеминутно выбегала в кладовку. Скоро в кухне запахло оттаявшими солеными огурцами, нарезанным луком. У Романа сразу засосало под ложечкой. С нетерпением дожидался он, когда мать позовет к столу. С надворья вернулся отец, потирая озябшие руки, веселым голосом сказал:
– Везде тихо. Давай, мать, поторапливайся с угощением.
Мать накрыла стол клеенкой с портретами царей и цариц и начала расставлять на нем посуду. Роман с удовольствием поглядывал на тарелки. Были они наполнены аккуратно нарезанными ломтиками свиного сала и красной рыбы. Отец сходил в горницу и, вернувшись, поставил на середину стола графин с красным стеклянным цветком внутри. Разбухшие лимонные корки плавали в нем, как сонные караси.
– Ну, придвигайся к столу, – сказал, покашливая и разглаживая усы, отец.
Когда выпили и закусили, Роман спросил, глядя на Андрея Григорьевича:
– А вы знаете, что дядя Василий вместе с нами на Даурском фронте был?
