Читаем Даурия онлайн бесплатно
Две недели выхаживал к Масленой своего жеребчика Герасим Косых. Каждый день он кормил его на морозной заре, проминал по полуденному пригреву, ставил на выстойку под ущербный месяц. Выходился жеребчик на загляденье всему поселку. И, никому не доверяя, сам повел его Герасим к верстовому столбу в тальнике, где была прочерчена через зимник пусковая черта.
У столба бегунцов развели по обе стороны дороги. Описывая в глубоких суметах широкие дуги, стали сводить. Одеревеневшими от напряжения руками, под уздцы, через силу удерживали бегунцов сводящие. Бегунцы дрожали каждым мускулом, готовые круто, на дыбах, рвануться вперед. Герасим вел в поводу жеребчика, сидя на спокойном карем мерине. Карий все время ласково трогал губами острое, чутко прядающее ухо жеребчика, словно хотел его успокоить. Сидел на жеребчике Кирька, прильнувший к нему, как клещ. Вместо шапки был Кирька повязан розовым шерстяным платком, на ногах у него были только пестрые чулки. Узкие Кирькины плечи заметно вздрагивали. В тот момент, когда Герасим сказал ему: «Не трусь, сынок», – карий, неожиданно оступившись, споткнулся. «Не к добру, однако», – подумал сразу построжавший Герасим и потуже подобрал поводья.
Все ближе и ближе сходились бегунцы. Только собрались было сводящие, зычно гикнув, пустить их из рук, как из-за сопки вылетело несколько троек с колокольцами. Донеслась оттуда залихватская песня казацких гульбищ:
Едва подъехала первая тройка, как из кошевы дружно грянули промороженные голоса:
– Здорово, посёльщики!
– Герасим! Брат… Здравствуй!..
Из кошевы ловко прыгнул стройный черноусый казак. На нем была серая каракулевая папаха и длинная с защитными петлицами шинель. Герасима с коня словно ветром сорвало. В бежавшем к нему казаке узнал он брата Тимофея, взятого на службу еще в девятьсот тринадцатом.
– Эка радость, эка радость! – обнимая Тимофея, без конца повторял Герасим, и крупные слезы текли по его щекам.
– Тимофей!.. В крест, в Бога… Тащи брата сюда! – требовали из кошевы.
Краснолицый, в распахнутом полушубке, гигант-батареец извлек откуда-то бутылку и алюминиевую кружку. Потрясая бутылкой над головой, он горланил:
– Не стесняйтесь, посёльщики, подходите… Кум Герасим, да подходи же! Надо же нас с приездом поздравить. И седоков сюда давайте. Выпьют они вина и будут сидеть на бегунцах, как привязанные.
Герасим и донинский казак подошли, стали здороваться со всеми за руку. Только здороваясь с батарейцем, Герасим признал в нем Федота Муратова и не удержался, воскликнул:
– Ну, паря, и чертяка же ты стал! Молодцом, молодцом!.. Ну, за счастливое возвращение!
Вечером началась гульба. Давно не гуляли так мунгаловцы. На всех проулках и улицах взмывали в мглистое небо тягучие старинные песни, лихо наигрывали тальянки. А гладкую дорогу звучно секли копыта троек. С гиканьем и стрельбой катала разряженных девок казачья молодежь из конца в конец поселка.
Видимо-невидимо понабилось гостей к Герасиму Косых. Гости уже заполнили горницу и кухню, а с улицы подваливали еще и еще. Из фронтовиков не пришел только Арсений Чепалов. Его не пустил на гулянку Сергей Ильич.
– Своей компанией гулеванить будем! – сказал он Арсению. – Гераська созвал всех рваных и драных, не с руки нам водиться с такими. Да и собралась их такая прорва, что зараз не накормишь. Потом и ложки серебряные от таких гостей прятать надо.
Арсений злобно подумал про отца: «Все такой же хапуга. Удавится за копейку», – но смирился и остался дома.
Герасим и Тимофей угощали гостей ханшином. В горнице на широкой русской печке стояли у них четверти, графины, бутылки. Тускло поблескивал в них вонючий контрабандный ханшин. Никула Лопатин, втираясь в горницу, радостно изрек:
– Мать моя вся в саже!.. Тут не только напиться, впору и утопиться.
– Если таких, как ты, прожорливых не будет, – пошутили от столов.
Гости вели себя степенно, глухо переговаривались.
Фронтовик Никита Клыков, чьи синие, косо поставленные глаза полыхали пронзительным блеском, возбужденно говорил Каргину:
– Мы с этой самой контрой, Елисей Петрович, живо расправились на фронте. Офицеров-корниловцев в два счета перевели. А ехали с фронта всем полком, организованным, значит, порядком. Ну и в Чите кое-кому дали жару. И теперь бы мы, понимаешь, в окопах вшей кормили, кабы не большевики. Им надо спасибо говорить. Умнецкие головы. Главный у них Ленин, а это – всем головам голова. За народ горой стоит и на сто лет вперед все знает и видит.
Каргин покорно поддакивал Клыкову, а самому ему становилось все больше не по себе. Он быстро понял, что Никита – это кипяток, который может смертельно обжечь. «Самое лучшее – быть от него подальше, – решил он про себя. – Как бы это от него отвязаться?», – мучительно раздумывал он и надумал.
