Читаем Власть и прогресс онлайн бесплатно
Рассказ Эндрю Юэра о распространении в Британии заводов и фабрик тоже излучает оптимизм 1830-х годов – и предвосхищает риторику нынешних техноидеологов. Даже описывая, как квалифицированные ремесленники теряют работу, Юэр уверенно замечает:
Увы, мир устроен сложнее, чем думали эти авторы, – и ни институциональные изменения, ни новые технологии не приносят автоматически благих перемен ни экономике, ни обществу в целом.
Оптимизм вигов можно понять: эта партия представляла в Англии восходящие социальные классы – мелкопоместное дворянство, купечество, в дальнейшем капиталистов. Если не вдумываться, оптимистичный итог казался и вполне вероятным: ведь индустриализация вывела на передний план новых людей и новые идеи. Но такого рода социальные перемены еще не ведут к счастью миллионов, как мы убедились в этой главе.
Капиталисты начала XIX века, такие как Ричард Аркрайт, взламывали существующую иерархию не потому, что хотели снести социальные барьеры или создать истинное равенство возможностей, и уж точно не ради людей «дурного сорта». Этих предпринимателей-карьеристов «среднего рода» интересовали только собственные возможности: они старались ради себя, желая взобраться наверх и присоединиться к сливкам общества. И их видение будущего отражало и легитимизировало это желание. Ключевым понятием для них была эффективность, основным аргументом – национальные интересы. Новые технологические, экономические, политические лидеры – в авангарде прогресса; а от прогресса выиграют все, даже те, кто этого пока не понял.
Характерным примером такого видения, наряду с взглядами Сен-Симона, Анфантена и Лессепса во Франции, стали взгляды Иеремии Бентама. Помимо твердой веры в технологию и прогресс бентамисты разделяли две основные идеи. Первая: незачем правительству вмешиваться в договорные отношения сознательных взрослых людей. Если люди согласны работать с утра до ночи в нездоровых условиях – это их дело. Общество имеет право заботиться о жизни детей, но взрослые со своей жизнью пусть разбираются сами.
И вторая – та, что ценность любой политики определяется арифметически, путем сложения и вычитания приобретений и потерь граждан, которых затрагивают перемены. Например, если от реформы условий детского труда выигрывают дети, можно и даже нужно сопоставить этот выигрыш с потерями для их нанимателей. Иными словами, даже если от новой политики дети значительно выигрывают (например, улучшается их здоровье, теперь они могут ходить в школу), эту политику не следует принимать, если потери нанимателей, преимущественно в денежном выражении, окажутся больше.
Тем, кто обладал политическим представительством, в том числе растущему среднему классу, такой взгляд представлялся современным и эффективным: он оправдывал их убеждение, что неудержимый бег прогресса нельзя останавливать, даже если он оставляет на обочинах калек и мертвецов.
В первые десятилетия XIX века путь прогресса был именно таким. А тех, кто подвергал его сомнению или пытался встать на дороге, считали глупцами – или и того хуже.
Пятьдесят лет спустя все выглядело совсем по-другому.
Во второй половине XIX века заработная плата начала уверенно расти. С 1840 по 1900 год выработка на одного рабочего выросла на 90 %, а реальные доходы (включая и значительный денежный рост, и улучшение рациона и жилищных условий неквалифицированных рабочих) – на 123 %. Впервые за современную эпоху производительность и зарплаты росли примерно с одной скоростью.
Улучшились и условия труда. Средний рабочий день для многих профессий сократился до девяти часов (стандартом для строителей и инженеров стали 54 часа в неделю, для рабочих текстильных предприятий – 56 с половиной часов, для железнодорожников – 72 часа), и почти никто не работал по воскресеньям. Телесные наказания на рабочем месте стали крайне редким явлением, а в 1875 году, как мы уже отмечали, был полностью отменен «Закон о хозяевах и слугах». Законы о детском труде резко ограничили работу детей на фабриках; более того, возникло движение за бесплатное начальное образование, доступное всем детям.
