Читаем Власть и прогресс онлайн бесплатно
В последние годы в моду вошли ссылки еще на один аспект географии. Утверждается, что в определенных широтах лучше развивается промышленность, потому что, мол, климат там здоровее. Но в доиндустриальную фазу невозможно заметить никаких преимуществ Британии в области общественного здоровья. Младенческая смертность была высокой, средняя продолжительность жизни – довольно низкой. Справляться с серьезными болезнями британцы тоже не умели, как особенно ярко показала Черная смерть, в XIV веке выкосившая от трети до половины британского населения.
Но, может быть, жизнь в «счастливых широтах» несет с собой какие-то иные преимущества? Как мы уже обсуждали в главе четвертой, на Ближнем Востоке и в Восточном Средиземноморье очень рано развилось то, что обычно называют «цивилизацией» – попросту говоря, люди, жившие в этих краях, раньше, чем где-либо еще, создали письменность и учредили государство. Но эти общественно-политические системы определенно не демонстрировали постоянного экономического роста.
Даже в XIX веке, когда индустриальные технологии начали распространяться по всему миру, регион «плодородного полумесяца» отнюдь не спешил их усваивать. То же верно и для других мест, где в древности существовали развитые цивилизации, – Греции или Южной Италии. Если даже в древности у определенных географических широт существовало цивилизационное преимущество, очень странно считать, что в XVIII веке оно каким-то образом перешло к Британии. От «плодородного полумесяца» до Бирмингема, знаете ли, далековато.
Кроме того, большая часть этих географических характеристик у Британии общая с Китаем. У Китая тоже обширное побережье, на его территории также имеются мощные судоходные реки. Значительная часть страны расположена именно в «счастливых широтах». Но это не помогло китайцам конвертировать поразительные научные достижения в развитие промышленности.
Если не география, то, может быть, культура как-то выделила Англию и затем Британию из ряда прочих европейских стран? Имелись ли у англичан, во всем их разнообразии, какие-то серьезные культурные преимущества – предпринимательская жилка, склонность рисковать, солидарность, что-то еще? Но и это объяснение трудно совместить с тем фактом, что до XVI–XVII веков английское общество ничем особенным из числа своих европейских соседей не выделялось.
Верно, что в конце XVI века бо́льшая часть страны перешла из католичества в протестантизм. В начале XVII века астрономические труды Галилея столкнулись с сопротивлением итальянской католической иерархии, твердо решившей сохранить за собой монополию на истолкование Писания. Исааку Ньютону и его современникам-англичанам, работавшим в конце того же века, тоже приходилось соблюдать осторожность, когда заходила речь о религии, однако они не сталкивались с личными препятствиями или опасностями, исходившими от пережитков средневековой теократии.
Однако и многие другие европейские страны – Скандинавия, Германия, будущая Чехия – приняли протестантизм, однако не стали первопроходцами в развитии новых технологий. А Франция, страна с преобладающим католическим населением, в XVIII веке в общих научных знаниях по меньшей мере ничем не уступала Британии. Она же в начале XIX века быстрее всех прочих перенимала новые технологии. В XIX веке католическая Бавария стала среди германских государств признанным двигателем инноваций и индустриальным центром – и сохраняет эту позицию по сей день. Единственным местом в северо-западной Европе, где ранние технологии выработки текстиля были приняты даже раньше, чем в Британии, стал католический город Брюгге в нынешней Бельгии. Именно Брюгге с XV века славился искуснейшими в Европе прядильщицами и ткачами.
Маловероятно также, что решающую роль здесь сыграли нонконформистские протестантские секты, квакеры и прочие, распространенные на севере Англии. Подобные религиозные верования, разумеется, влияли на мировоззрение и жизненные цели их последователей; но схожие группировки имелись и в других странах, переживших Реформацию, однако на их склонность к индустриализации это не повлияло.
Может быть, Британии повезло с человеческим фактором – в ней сошлись одновременно несколько гениальных предпринимателей? Да, роль личности важна; но столь масштабные преобразования определенно были не под силу горстке энтузиастов. Например, в текстильной промышленности на протяжении XVIII века известны не менее 300 человек, внесших значительные усовершенствования в производственный процесс. Если взглянуть на дело шире, индустриальная революция была бы невозможна без инвестиций тысяч – а может, и десятков тысяч человек, если мы посчитаем всех, кто вкладывал деньги и принимал важные решения в XVIII и начале XIX века.
