Читаем Власть и прогресс онлайн бесплатно
В принципе что-то изобретать могли и феодальные лорды или другие высокопоставленные лица; но такое случалось крайне редко. Лорд мог бы приказать что-то изобрести своим крестьянам – но и это маловероятно. Заняться инновациями могли бы настоятели, используя ресурсы своих монастырей; такое в средневековые времена бывало, но не слишком часто. Таким образом, ключевой причиной инноваций стало появление новой активной группы людей. Важнее всего, что у этих людей были и ресурсы, и желание подниматься по социальной лестнице, сколачивая состояние, – и общество им это позволяло. Именно закат феодального общества в Британии дал им возможность мечтать и воплощать свои мечты в жизнь.
В других частях Западной Европы феодализм тоже вошел в период упадка, хоть и не подвергался таким же испытаниям, как в Британии. Крестьянские восстания и новые философские идеи распространялись и во Франции, и в Германии, и в Швеции. Однако это не меняло базис власти так, как изменила его в Англии Гражданская война и Славная революция, и социальные и экономические изменения нигде не достигали такого масштаба, как в британском обществе.
Это объяснение дает нам также верную точку зрения на Китай. Хотя в Китае были и научные прорывы, и некоторые иные предпосылки для индустриализации, в нем не было институциональной структуры, поощряющей «новых людей» изобретать, экспериментировать, подвергать сомнению устоявшиеся способны организации производства и существующие иерархии. В этом отношении Китай не был исключением – такой же оставалась большая часть мира. Горстка научных идей, развивавшихся где-то на краю этого организованного общества, не была для него угрозой и никем не воспринималась как угроза. Более того, инновации могли иметь военное значение, как порох, или помогать вычислять точные даты религиозных праздников, как астрономические открытия. Но они определенно не могли стать базисом индустриальной революции.
Произошедшая в Британии социальная революция не изменила полностью существующую социальную иерархию. Это была революция внутри системы: ее амбиции сосредоточились на утверждении прав собственности, ее основной мыслью стало то, что людей, сколотивших состояние, следует принимать всерьез.
Кто хочет подняться по социальной лестнице, тому необходимо разбогатеть. И наоборот: стоит разбогатеть – и перед тобой откроются все двери. А богатство в стремительно меняющейся британской экономике XVIII века уже не было привязано к владению землей. Можно было нажить деньги торговлей или созданием мануфактур – а за деньгами следовал и социальный статус. В таком относительно гибком обществе для многих честолюбцев скромного происхождения вполне естественным было желание встроиться в существующую систему и преуспеть в ней вместо того, чтобы пытаться ее опрокинуть.
О мечтах и надеждах современного ему (середина XVIII века) среднего класса красноречиво пишет в своем дневнике Томас Тернер:
Не только коммерция и производство, но и развитие новых технологий занимало немалое место в умах людей, взращенных Веком открытий. Ходячие истины, прежние обыкновения рушились на глазах. Как и предвидел Фрэнсис Бэкон, люди все более задумывались о господстве над природой.
Британская индустриализация родилась из нового видения. Ее подпитывали и воплощали в жизнь тысячи мужчин (и изредка женщин) скромного происхождения, ограниченного образования, почти ничего не унаследовавших при рождении. Исходя из понятий сословного общества, этих людей можно было назвать мятежниками.
Казалось бы, от новых людей, заменяющих собой вековую иерархию, можно ждать инклюзивного видения – а следовательно, можно ожидать, что их действия приведут к вожделенному общему благу? Увы, в краткосрочной перспективе ничего подобного не произошло.
В Британии XVIII – начала XIX века трудящиеся бедняки не имели ни политического представительства, ни каких-либо возможностей (кроме редких и случайных демонстраций) выразить свою коллективную позицию. Что же касается воспрявшего среднего класса, все свои надежды он возлагал на победу внутри существующей системы. Он принимал ее ценности; многие его представители, как Ричард Аркрайт, даже приобретали поместья, чтобы повысить свой социальный статус.
