Читаем Власть и прогресс онлайн бесплатно
Еще более примечателен здесь был паттерн роста. Средние реальные зарплаты росли с той же скоростью, что и производительность, а иногда и быстрее: в целом средняя скорость роста с 1949 по 1973 год составляла почти 3 % в год. И этот рост зарплат ощущало на себе все общество. Например, реальные зарплаты квалифицированных и неквалифицированных рабочих возрастали более или менее одинаково.
В чем же состоял «секретный ингредиент» общего процветания – мечты, воплотившейся в жизнь после Второй мировой? Ответ – в двух элементах, о которых мы в этой главе уже говорили: во-первых, в направлении развития новых технологий, создающем новые рабочие места и новые задачи для работников любой квалификации, и, во-вторых, в институциональном контексте, позволяющем рабочим претендовать на долю прибылей и добиваться своего.
Направление технологий строилось на фундаменте, возведенном в первой половине века. В сущности, бо́льшая часть технологий, базовых для эпохи общего процветания, были изобретены несколькими десятилетиями раньше, а в 1950–1960-х годах только получили распространение. Это вполне очевидно на примере двигателя внутреннего сгорания: в него вносились разные улучшения, но базовая конструкция осталась неизменной.
Мощный послевоенный рост в США сам по себе еще не гарантировал, что новые технологии принесут выгоду рабочим. Начиная с первого же мирного дня американскому рабочему классу пришлось бороться за то, что он считал своим по праву. Заставить экономический рост работать на благо большей части общества оказалось нелегкой задачей; об этом мы сейчас и поговорим.
Тревога о возможности «технологической безработицы», высказанная Джоном Мейнардом Кейнсом, о которой мы упоминали ранее, после Второй мировой войны стала даже более оправданна. Станки всё совершенствовались; настоящим прорывом стали машины с числовым программным управлением, построенные на идее, восходящей к ткацкому станку Жаккара. Этот станок, спроектированный Жозефом-Мари Жаккаром в 1804 году и ставший одним из главных автоматических устройств в текстильной промышленности для XIX века, выполнял задачи, сложные даже для самых умелых ткачей. Концептуальным прорывом в нем стало то, что каждой основной нитью здесь управляли отверстия в перфокарте, сделанной из плотного картона.
Станки с числовым программным управлением, созданные в 1950-х и 1960-х годах, шли на шаг дальше – связывали машины с изменяемыми цифровыми инструкциями. Теперь сверлильный, токарный, фрезерный или любой другой станок можно было подсоединить к вычислительной машине и запрограммировать на выполнение задач, которые раньше выполняли рабочие.
Журнал «Форчун» в 1946 году запечатлел общий энтузиазм по поводу автоматических станков с числовым программированием (его называли также «цифровым управлением»), объявив темой номера «автоматическую фабрику» и поместив на обложку слоган: «Станки без людей – угроза или обетование? Сегодня ближе, чем когда-либо». Статья, размещенная в этом номере и озаглавленная «Машины без людей», открывалась такими строками:
Этой фабрикой будущего, говорилось далее, будут руководить инженеры и техники, но «синих воротничков» на ней не будет – или останется самая малость. Соблазнительное обещание для множества американских менеджеров, которым давно хотелось как-нибудь сэкономить на стоимости труда!
В цифровое управление серьезно вложились ВМС и ВВС США, видевшие в автоматизации большой стратегический потенциал. Но еще важнее прямых инвестиций государства в технологии автоматизации стало его лидерство и создание режима наибольшего благоприятствования для цифровой инфраструктуры. Расходы министерства обороны на науку и технику после войны выросли многократно; и значительная часть этих средств уходила на компьютеры и разработку цифровой инфраструктуры.
Угрозу, которую стремительная автоматизация создавала для рабочих мест, вовремя заметили политики – и сочли одним из важнейших факторов своего времени. Президент Роберт Кеннеди в 1962 году на вопрос об автоматизации ответил так:
