Читаем Власть и прогресс онлайн бесплатно
Потрясение от этих региональных эффектов выходит за чисто экономические рамки и демонстрирует нам в миниатюре проблемы, с которыми сталкивается сейчас экономика США на национальном уровне. С исчезновением рабочих мест на производстве умножаются социальные проблемы. Падает число браков, возрастает количество внебрачных детей, в наиболее пострадавших сообществах распространяются проблемы с психическим здоровьем. Говоря шире, потеря работы и ухудшение экономических возможностей, особенно для американцев без высшего образования, – по-видимому, основная причина, ведущая к тому, что экономисты Энн Кейс и Энгус Дитон называют «смертями отчаяния», – преждевременным смертям от наркотиков, алкоголя и самоубийств. Отчасти в результате этих смертей средняя продолжительность жизни в США в последние годы снижается – в новейшей истории западных стран дело неслыханное!
В некоторых популярных дискуссиях о росте неравенства можно услышать слово «глобализация» как некое отдельное объяснение, конкурирующее с «высокими технологиями». Часто при этом подразумевается, что высокие технологии неизбежно ведут к неравенству и их не остановишь, а вот с глобализацией и конкурентным импортом в США из стран с дешевой рабочей силой (но в остальном вполне развитых) еще можно что-то сделать.
Это ложная дихотомия. В развитии высоких технологий нет ничего рокового и неизбежного. Технологии увеличивают неравенство прежде всего из-за решений, которые принимают компании и другие влиятельные акторы. А глобализация так или иначе неотделима от технологий. Ни бум импорта из стран, находящихся от нас за тысячи миль, ни сложные глобальные сети поставок, включающие в себя офшорные предприятия в Китае или в Мексике, не были бы возможны без прорывов в коммуникационных технологиях. Благодаря цифровым инструментам, позволяющим отслеживать и координировать деятельность удаленно, компании реорганизовали производство и вывели за рубеж многие задачи по изготовлению и сборке, которые прежде выполнялись на родине. И в процессе сократили множество мест для полуквалифицированных «синих воротничков», таким образом обострив неравенство.
В сущности, глобализация и автоматизация идут рука об руку; за обеими стоит одно желание – снизить стоимость труда и задвинуть рабочих куда-нибудь подальше. С 1980 года политические процессы и отсутствие на рабочих местах серьезных противодействующих сил облегчают и то и другое.
Автоматизация, офшоринг и конкуренция с китайским импортом влияют и на экономики других развитых стран, хотя в более тонких формах. В большинстве европейских стран традиция коллективных переговоров не дошла до такого жалкого состояния, как в США. В скандинавских странах сохраняют влияние профсоюзы. Не случайно, хотя уровень неравенства возрос и у них, падения реальных зарплат, столь характерного для нынешних трендов рынка труда в США, они не испытывают. В Германии, как мы увидим далее, компании нередко перемещают работников с мест «синих воротничков» на новые должности, что свидетельствует об ином, более дружественном к рабочим направлении развития. Во Франции минимальные зарплаты и развитые профсоюзы также снижают рост неравенства, хотя и ценой намного более высокой безработицы.
Но в целом, даже со всеми этими оговорками, тренды развития в большинстве западных стран более или менее одинаковы – и влекут за собой схожие последствия. Красноречивее всего выглядит то, что специальности рабочих и клерков почти во всех индустриализированных экономиках переживают упадок, и соответствующие рабочие места стремительно сокращаются, сводя на нет мечты об общем процветании.
Все это ставит перед нами два очевидных вопроса: как бизнес сумел добиться такой победы над рабочим движением и выиграл для себя право делать что пожелает? И почему технологии сделались врагами труда? Ответ на первый вопрос, как мы увидим, связан с серией институциональных трансформаций в США и других странах Запада. Ответ на второй тоже основан на этих институциональных изменениях; но тут в игру включается новый фактор – явление нового утопического (на самом деле скорее антиутопического) видения цифрового будущего, которое и подталкивает технологии и практики на все более антитрудовой путь. В нескольких следующих разделах мы поговорим об институциональных изменениях, а затем вернемся к тому, как идеалистическая хакерская этика 1960–1970-х переродилась в оправдание разорения и бесправия простых людей.
