Читаем Олимп онлайн бесплатно
Он позволил себе порыться в знаниях, которые носил в себе после хрустального чертога, и обнаружил, что на протяжении девяти тысячелетий человеческой истории смерть – страх смерти, надежда ее пережить, любопытство – составляла главную тему всех литератур и религий. Про религиозную часть Харман мало что понимал, не хватало контекста, кроме нынешнего предсмертного страха. Зато во всех культурах и во все времена он видел жажду получить доказательства или хотя бы надежду, что жизнь не кончается с умиранием тела. Он даже заморгал, когда разум принялся перебирать учения о посмертном бытии: Валгалла, Эдем, преисподняя, исламский рай, куда так рвалась команда «Меча Аллаха», стремление жить так, чтобы остаться в памяти грядущих поколений, – а потом еще тысячи вариаций на тему перерождения: мандала, реинкарнация, девять элементов как путь к центру… Харману все они показались красивыми, но легковесными и пустыми, как заброшенная паутина.
Ковыляя в холодных сумерках все дальше на запад, он понял, что из всех взглядов на смерть, сохраненных в его умирающих клетках и ДНК, у него в душе отзываются лишь попытки писателей и художников выразить человеческую сторону встречи со смертью – своего рода дерзкий вызов гения. Харман посмотрел на последние автопортреты Рембрандта (они тоже нашлись в запасах) – и зарыдал, проникнувшись страшной мудростью в его чертах. Затем он мысленно прослушал полную версию «Гамлета» – и, как многие поколения до него, понял, что стареющий принц в черном, возможно, единственный истинный посланник Неизведанной Страны.
По лицу бежали слезы. Харман вдруг осознал, что оплакивает не себя и не свою неизбежную кончину, даже не разлуку с Адой и будущим ребенком, о которых думал постоянно. Он просто жалел, что ни разу не видел пьесы Шекспира на сцене. Вот бы вернуться в Ардис здоровым и сильным, а не нынешним ходячим мертвецом. Он бы убедил общину поставить какую-нибудь шекспировскую пьесу. Если, конечно, они переживут войниксов.
Да, но какую?
Этот чрезвычайно любопытный вопрос надолго занял Хармана. Он не заметил, как полоска неба над головой потемнела, как на ней высыпали яркие звезды и начали двигаться кольца. Он даже не сразу обратил внимание, что холод пробирается под кожу, в мясо и кости.
Наконец идти стало невозможно. Он постоянно спотыкался о видимые и невидимые препятствия. Даже стены Бреши растворились во тьме. Все вокруг превратилось в холод и полный мрак – предощущение смерти.
Харман не хотел умирать сейчас, в эту минуту. Он свернулся на дне в позе эмбриона, чувствуя уколы песка и щебня как грубое напоминание, что еще жив. Стуча зубами, трясясь в ознобе, он плотнее подтягивал к себе колени, обнимал их руками и знал, что еще жив. Он даже с тоской подумал о брошенном рюкзаке, об одежде и спальном мешке с подогревом. Вспомнились ему и питательные батончики, хотя организм уже не смог бы их принять.
Несколько раз за ночь Харман отползал от примятой в песке ямки и, стоя на трясущихся руках и коленях, долго содрогался от рвотных позывов, хотя в желудке со вчерашнего дня ничего не осталось. Затем он медленно, с большим трудом отползал назад, заранее предвкушая, как свернется и ощутит еле заметное тепло собственного тела – как когда-то предвкушал славный обед.
Какую пьесу выбрать? История Ромео и Джульетты, прочитанная раньше остальных, хранила очарование первой встречи. Харман освежил в памяти «Короля Лира»: «никогда, никогда, никогда, никогда…» Подходящее чтение для умирающего, даже если он не дожил до того, чтобы увидеть собственное дитя, но, пожалуй, для знакомства ардисской семьи с Шекспиром это будет чересчур. Кто из них мог бы сыграть старого Лира? На ум приходил только один человек – Одиссей-Никто. Интересно, как он там сейчас?
Харман поднял лицо к небу и стал смотреть, как кольца вращаются на фоне недвижных звезд. До сегодняшней ужасной ночи он никогда по-настоящему не ценил красоту этого зрелища. Полярное кольцо вдруг пересекла яркая черточка. Дерзко чиркнула по черному обсидиану ночи, проплыла среди настоящих звезд и скрылась за южной границей Бреши. Метеоры гаснут быстрее. Что же это было? Харман не знал ответа. Впрочем, какая разница? Это было очень, очень, очень далеко и не имело к нему никакого отношения.
Размышляя о Шекспире и смерти, еще не решив, какую именно пьесу поставить первой, Харман наткнулся на любопытные строки, сохраненные глубоко в памяти ДНК. Речь Клавдио из «Меры за меру», которую тот произносит перед казнью:
