Читаем Олимп онлайн бесплатно
От исследования функций голова у Хармана разболелась еще сильнее. Почти случайно сверившись с внутренним медицинским наблюдателем, он узнал, что его головные боли связаны с уровнем адреналина и повышенным давлением. Он прибег к другой медицинской функции, более активной, чем простое наблюдение, и на пробу разрешил выпустить в свой организм кое-какие химические вещества. Сосуды шеи расширились, расслабились, тепло побежало к замерзшим кончикам пальцев, головная боль отпустила.
«Подросток мог бы воспользоваться этой функцией, чтобы избавиться от непрошеной эрекции», – подумал Харман и снова обозвал себя старым развратником.
«Впрочем, не такой уж и старый», – поправился он. Согласно медицинскому наблюдателю, у него было тело тридцатиоднолетнего мужчины, слегка утратившего спортивную форму.
Однако список функций на этом не заканчивался. Оставались улучшение восприятия фигуры и фона, усиленная эмпатия, то, что Харман окрестил про себя функцией берсерка, – резкий выплеск адреналина и мгновенный рост физической силы – видимо, последний резерв для боя или происшествий, когда нужно, скажем, отбросить падающую на ребенка двухтонную плиту. Помимо функции воспроизведения памяти, которой он уже злоупотребил, обнаружилась способность воспроизвести данные, полученные через функцию обмена. Кроме того, он мог ввести свое тело в своего рода спячку, то есть на время замедлить любые процессы до состояния стазиса. Харман понял, что это вовсе не для того, чтобы крепче выспаться, а скорее для чего-то вроде хрустального гроба в Тадже, когда нужно долго – или
Было еще много функций, в том числе невероятно интригующих, но при попытке сосредоточиться на них голова снова заболела, и Харман отложил дальнейшие исследования до утра.
И тут же его захлестнула более мощная сенсорная информация. Волны наверху. Фотолюминесценция фитопланктона в верхнем слое Атлантического океана, казавшаяся усталым глазам чем-то вроде подводного полярного сияния.
Небо над Атлантикой тоже полыхало: молнии уже не били в море, а беззвучно вспыхивали, высвечивая изнутри фрактальную сложность клубящихся туч. Даже отзвуки грома не достигали дна Атлантической Бреши, так что Харман, заложив руки за голову, просто наслаждался игрой света и отблесками молний на бушующих волнах.
Узоры, геометрия, закономерности. Вся природа и вселенная танцевали на краю хаоса, оберегаемые фрактальными границами и миллиардом скрытых алгоритмических протоколов, прописанных в каждом взаимодействии. Однако это было красиво – до чего же красиво! Харман осознал, что есть по меньшей мере одна функция, которую он до сих пор толком не изучил, способная распознавать закономерности гораздо лучше обычных человеческих чувств. Впрочем, она, вероятно, зависела от работы спутников, а кроме того… Харман и не нуждался в генетически усиленных способностях, чтобы оценить чистую красоту светового шоу, которое разыгрывалось для него посреди Атлантики.
Лежа на дне Бреши, Харман молился за Аду и будущее дитя (после активации функций она бы легко узнала, кого ждет – сына или дочку). Ему хотелось быть сейчас с ней. Он молился Богу, о котором никогда не задумывался по-настоящему, – Тихому Богу, которого Сетебос и его приспешник Калибан страшились больше всего на свете, судя по тому, что чудовище болтало на острове Просперо. Харман молился только, чтобы его любимая Ада была жива, здорова и счастлива, насколько это возможно в ужасные времена вдали от него.
Засыпая, он слышал, как Мойра со скрежетом и завываниями выводит рулады. Он сонно усмехнулся. Тысячи лет нанотехнологий и перестройки ДНК не излечили постлюдей от банального храпа. Хотя, конечно, за образец взяли человеческое тело Сейви…
Харман уснул, не успев додумать мысль.
Ахиллес жалеет, что не умер.
Густой зловонный воздух Тартара обжигает легкие, глаза слезятся от нестерпимой рези, кожа и внутренности готовы одновременно взорваться и сплющиться от давления, а великанша-океанида так сильно стискивает его в крепко сжатом кулаке, что ребра трещат, будущее туманно, и Ахиллес хотел бы умереть, лишь бы это поскорей кончилось.
Но квантовые Судьбы не оставили ему такой возможности. Бессмертная стерва-мамаша, блудливая Фетида, утверждавшая, что любит его отца – Пелея, человека, которого он всегда чтил как отца, а затем переспавшая с Зевсом, курва подводная, погрузила младенца Ахиллеса в Небесное пламя и создала точку квантовой сингулярности его смерти. В эту точку могли привести лишь действия ныне покойного и кремированного Париса – вот, как говорится, и весь сказ.
Остается только страдать и по мере сил наблюдать за тем, что творится вокруг тесной, стремительно сжимающейся сферы, пронизанной болью и неудобством.
