Читаем Олимп онлайн бесплатно
Только сняв верхнюю одежду в хрустальной усыпальнице под мраморным полом Тадж-Мойры, Харман ощутил, как же здесь холодно. В исполинском сооружении тоже, видимо, царил мороз, но в термоскине Харман этого не замечал. И вот он застыл в изножье прозрачного гроба, наполовину сняв термокостюм (обычная одежда грудой валялась на невидимом полу). Голые руки и грудь покрылись пупырышками.
«Это неправильно. Совершенно, абсолютно неправильно».
Современники Хармана ничего не знали о религии, если не считать благоговения перед постлюдьми на кольцах и веры в вечную жизнь с ними после своего финального факса да еще отдаленного понятия о религиозных обрядах, почерпнутого из туринской драмы, где фигурировали воскрешенные греческие боги.
И все же в эту минуту Харман чувствовал, что совершает грех.
«Жизнь Ады, жизнь всех, кого я знаю и люблю, возможно, зависит от пробуждения последней постчеловеческой женщины».
– От секса с мертвой или коматозной женщиной, которую я впервые вижу? – вслух прошептал он. – Бред какой-то. Безумие.
Харман оглянулся через плечо на лестницу (Просперо вроде бы сдержал слово; по крайней мере, его нигде не было видно) и разделся догола. Холод пробирал до костей. Харман глянул вниз и чуть не рассмеялся: какой же он замерзший и съежившийся.
«Что, если полоумный старик надо мной подшутил?» И кто знает, не прячется он где-нибудь поблизости под покровом невидимости или других магических штучек?
Хармана била дрожь: отчасти от озноба, но больше от непреодолимой гадливости. Одна только мысль, что он происходит от Ахмана Фердинанда Марка Алонсо хана Хо-Тепа вызывала тошноту.
Ему вспомнилась Ада – израненная, без сознания, заброшенная на вершину Тощей скалы вместе с жалкой кучкой беженцев, уцелевших после резни в Ардисе.
«Кто сказал, что это было на самом деле? Просперо ничего не стоит показать через туринскую пелену лживые образы».
Да, но действовать придется так, будто увиденное было правдой. Будто правдивы слова Просперо, что ему необходимо учиться, необходимо изменить себя и встать на борьбу против Сетебоса, войниксов и калибанов, а иначе все потеряно.
«Но что может сделать один человек, проживший свои Пять Двадцаток?» – спросил себя Харман.
И словно бы в ответ на это он вполз на край массивного гроба, стараясь не коснуться босых ног обнаженной женщины. Полупроницаемое защитное поле рождало ощущение, что он погрузился в теплую воду через что-то щекочущее. Лишь голова и плечи по-прежнему оставались на холоде.
В длинном и просторном саркофаге можно было лечь подле спящей, не касаясь ее. Материал, на котором она лежала, с виду походил на шелк, однако под коленями Хармана ощущался скорее как мягкое металлическое волокно. Теперь он чувствовал пульсацию той энергии, которая охраняла молодость и, возможно, сон двойника Сейви.
«А что, если я нырну под силовое поле и тоже засну на пятнадцать веков? Это решило бы все мои затруднения. А главное – избавило бы от вопроса, что делать дальше».
Он опустил лицо сквозь щекочущую полупроницаемую преграду, словно пловец, робеющий войти в реку, и теперь стоял на четвереньках над ногами спящей. Нагретый воздух, пронизанный гулом приборов саркофага, окатывал тело волнами странной энергии, однако не усыплял.
И что теперь?
В жизни Хармана почти наверняка бывали случаи, когда он чувствовал себя так же неловко, но сейчас он не мог их припомнить.
Мир Хармана, не знавший понятия о грехе, не знал и понятия «изнасилование». В этом ныне исчезнувшем мире людей старого образца не было ни законов, ни тех, кто следил бы за их исполнением, но не было и агрессии между представителями разных полов, ни близости без обоюдного согласия. «Законы», «полиция», «тюрьмы» – все эти слова Харман просиглировал за последние восемь месяцев. Однако негласные правила заставляли каждого беречься дурной славы: никто не желал стать изгоем в крохотной компании, предающейся веселым вечеринкам, танцам и факсам туда-сюда.
К тому же секса хватало всем желающим. И почти все его желали.
За свои почти полные Пять Двадцаток Харман часто хотел секса. Только в последние лет десять, научившись разбирать таинственные каракули в книгах, он положил конец привычному ритму жизни: факсируй куда-нибудь – переспи с кем-нибудь. Из книг Харман почерпнул странную мысль, будто на свете есть, может или могла бы существовать женщина, близость с которой будет для них обоих чем-то особенным, не таким, как бездумные связи и дружеский секс остальных людей старого образца.
Все-таки это была дикая мысль. Делиться ею не имело смысла, да Харман и не пытался. Возможно, именно молодость Ады (прошло около семи лет с ее Первой Двадцатки, когда они начали заниматься любовью и
