Читаем Олимп онлайн бесплатно
Итак, первый вопрос: где он? На Золотых Воротах в Мачу-Пикчу бушевала гроза, но там было утро, а здесь, в джунглях, царила ночь. Харман попытался припомнить все, что знал из книг о земной географии, но карты перемешались в голове, названия вроде «Азия» или «Европа» не значили почти ничего. Однако темнота подсказывала, что он не просто в джунглях на том же континенте, где находился мост. Значит, пешком ему до Мачу-Пикчу, Ханны, Петира и соньера не добраться.
Отсюда вытекал второй вопрос: как Ариэль перенес его сюда? В зеленых пузырях на Золотых Воротах видимых факс-павильонов не было. Будь они там – намекни Сейви хоть раз на факс-связь с мостом, – он точно не полетел бы туда на соньере, чтобы добыть оружие и уложить Одиссея в целебную колыбель. Нет… Ариэль доставил его в это темное грязное место каким-то иным способом.
Поскольку его тащили через заросли менее чем за десять шагов от биосферной аватары – во всяком случае, так Просперо как-то назвал Ариэля, – можно было просто спросить. В худшем случае призрачное существо, которое Харман различал в свете звезд всякий раз, как джунгли немного редели, ничего не ответит.
Но Ариэль ответил (или ответила), причем на оба вопроса.
Сначала на второй:
– Недолго мне оставаться с тобой. Мое дело – доставить тебя хозяину немногим позже того, как мы услышим пенье петуха – если в этом треклятом месте есть петухи.
– Твой хозяин, Просперо? – спросил Харман.
Аватара промолчала.
– И как называется это треклятое место? – решил не сдаваться Харман.
Дух рассмеялся; смех у него был как звон серебряных колокольчиков, только радости не внушал.
– Его следовало бы наречь Зыбкой Ариэля, ибо здесь десятикратно двести лет назад мне довелось родиться, а вернее – возникнуть из миллиарда крохотных датчиков-ретрансляторов, которых люди старого-старого образца, твои предки, гость, именовали умными пылинками. Деревья говорили со своими человеческими хозяевами и друг с другом, болтали по старой замшелой сети, из которой и зародилась ноосфера, трындели о температурах, и птичьих гнездах, и выводках, и фунтах на квадратный дюйм осмотического давления, пытались исчислять фотосинтез – ни дать ни взять подслеповатый писарь, что теребит костяшки счет, мня их сокровищами. Зеки, любезные мои орудия, – жаль, что хозяин, сей маг-чудовище, похитил столь многих для никчемных трудов на красной планете, – возникли так же, о да, почтенный гость, но нет, не здесь.
Харман почти ни слова не понимал, однако решил поддерживать разговор: рано или поздно Ариэль сболтнет что-нибудь полезное.
– Просперо, твой хозяин, назвал тебя аватарой земной биосферы, когда я говорил с ним, с твоим хозяином, на орбитальном острове девять месяцев назад.
– Ага, – откликнулся дух и вновь рассмеялся. – А я зову Просперо, которого ты назвал моим хозяином, Вонючкой Томом.
Обращенное к Харману зеленоватое личико мерцало во тьме под сплошным лиственным покровом, словно фосфоресцирующее тропическое растение.
– Харман, друг Никого, муж Ады, в моих очах ты грешник, чья судьба значима, по крайней мере в этом мире, не столько для него, сколько для его бледного образа. Ты недостоин жить среди людей – тем более прожить все Пять Двадцаток, подобно яствам брата-Калибана, поскольку время и его отливы тебя безумью обрекли. И ты же понимаешь, жалка отчаянность самоубийцы.
Харман ничего не понял и, хотя задал еще много вопросов, ни на один ответа не получил. Его провожатый молчал и заговорил уже после восхода, тремя часами и многими милями позже.
Через час после того, как у Хармана окончательно закончились силы, ему позволили привалиться к большому валуну и передохнуть. С первыми проблесками утра он понял, что это не валун.
«Валун» оказался частью стены, а стена – частью огромного здания, уступами уходящего вверх. По книгам Харман догадался, что это храм. А потом сообразил, на что смотрят его глаза и чего касаются его руки.
Каждый дюйм огромного храма покрывала резьба; некоторые барельефы были с человеческий локоть, но большинство из них Харман мог бы прикрыть ладонью.
На этих барельефах, все явственнее проступавших по мере того, как тропический рассвет просачивался сквозь джунгли над головой, мужчины и женщины занимались любовью… совокуплялись… а также мужчины более чем с одной женщиной, мужчины с мужчинами, женщины с женщинами, женщины и мужчины с животными, в которых Харман узнал коней из туринской драмы, мужчины со слонами, женщины с быками, женщины и женщины с обезьянами, мужчины и мужчины с мужчинами…
Харман мог только таращить глаза. За свои девяносто девять лет он не видел ничего подобного. На уровне его глаз мужчина просунул голову между ногами женщины, другой мужчина, стоя над ним, вкладывал эрегированный пенис ей же в открытый рот, другая женщина с чем-то вроде искусственного члена входила в первую сзади, тогда как первая, обслуживая двоих мужчин и женщину, левой рукой мастурбировала возбужденного жеребца, а правой массировала гениталии человеку, стоявшему рядом с конем.
