Читаем Олимп онлайн бесплатно
Харман покосился вниз и спешно запахнул халат, полы которого разошлись во время разговора.
– В следующий час мы будем ехать через Пиренеи, – продолжала Мойра. – Теперь, когда у Хармана в голове есть что-то помимо термометра удовольствия[61], нам найдется что обсудить и решить по дороге. Предлагаю: пусть наш Прометей идет наверх, примет душ и оденется. Дедуля может пока вздремнуть. А я, так и быть, помою посуду.
Ахиллес размышляет, не слишком ли погорячился, вынудив Зевса низвергнуть себя в глубочайшую и темнейшую бездну преисподнего мира. А ведь поначалу затея казалась удачной…
Во-первых, здесь почти невозможно дышать. Квантовая сингулярность его предначертанной гибели от руки Париса теоретически защищает Ахиллеса от смерти, но не мешает ему с хрипением рухнуть на черный раскаленный камень, в то время как напоенная метаном атмосфера травит и разъедает легкие. С тем же успехом можно вдыхать кислоту.
Во-вторых, этот самый Тартар – прескверное место. Чудовищное давление – как на уровне двухсот футов ниже поверхности земного моря – мучительно сжимает каждый дюйм тела. Жар нестерпимый. Простого смертного и даже героя вроде Диомеда или Одиссея такая температура убила бы, но и полубог Ахиллес страдает. Кожа его покрылась ожогами, на открытых участках вздуваются все новые волдыри.
И наконец он ослеп и почти оглох. В красноватой мгле ничего невозможно разглядеть. Давление так велико, облачный покров такой плотный, что даже свечение вулканов поглощается дрожащим воздухом, дымом из вулканических жерл и завесой постоянного кислотного ливня. Плотная перегретая атмосфера давит на ушные перепонки, так что все звуки кажутся приглушенными раскатами барабанов и тяжелой поступью – под стать свинцовым ударам в голове.
Просунув руку под кожаные доспехи, Ахиллес трогает механический маячок, полученный от Гефеста. Маячок слегка пульсирует. По крайней мере, не сломался от страшного давления, от которого страдают глаза и уши Ахиллеса.
Где-то во мраке движутся громадные тени, но даже самые яркие вулканические вспышки не дают разглядеть, кто или что бродит рядом в ужасной ночи. Ясно одно: существа эти чересчур велики и странно сложены, чтобы оказаться людьми. Кто бы они ни были, пока что им нет до него никакого дела.
Быстроногий Ахиллес, сын Пелея, предводитель мирмидонцев и благороднейший герой Троянской войны, полубог в своем страшном гневе, лежит, раскинув руки и ноги, ослепший и оглохший, на раскаленном камне и тратит все силы на то, чтобы просто дышать.
«Возможно, – думает он, – надо было придумать другой план, как одолеть Зевса и вернуть к жизни мою обожаемую Пентесилею».
От одной мысли о Пентесилее он готов расплакаться как маленький – но не как маленький Ахиллес, потому что ребенком Ахиллес не плакал. Ни разу. Кентавр Хирон учил его не поддаваться чувствам – не считая злости, ярости, ревности, голода, жажды и похоти, разумеется, ибо все они важны в жизни воина, – но рыдать от любви? Услышав такое, благородный Хирон разразился бы резким хохотом и огрел бы юного Ахиллеса тяжелой учительской палкой. «Любовь – всего лишь другое название похоти», – сказал бы Хирон, а потом еще раз хватил бы семилетнего Ахиллеса палкой по макушке.
Больше всего Ахиллесу в этом невыносимом аду хотелось плакать от сознания, что на самом деле ему глубоко плевать на амазонку, – боги свидетели, она напала на него с отравленным копьем! – и в обычных обстоятельствах он жалел бы только о времени, потраченном на убийство грудастой девахи и ее коня. Но вот он страдает в аду и посягает на самого отца Зевса, чтобы воскресить эту женщину, – и все из-за какой-то химии, которой Афродита полила вонючую амазонку.
Во мгле вырисовываются три исполинские фигуры. Они так близко, что воспаленные, слезящиеся очи Ахиллеса различают в них женщин – если это название подходит к великаншам тридцати футов ростом с грудями больше Ахиллесова торса. Голые тела расписаны яркими красками, узор различим даже сквозь красный фильтр вулканического тумана. Лица вытянутые и на редкость безобразные, волосы то ли извиваются в перегретом воздухе подобно спутанным гадюкам, то ли на головах и впрямь змеиные клубки. Их голоса слышны лишь потому, что каждый грохочущий слог нестерпимо громче общего шума.
– Сестрица Иона, – рокочет первая великанша, склоняясь над ним во мгле, – не скажешь ли, что это за создание распростерлось на камне, подобно морской звезде?
– Сестрица Асия, – отвечает вторая, – я бы рассудила, что сей есть смертный муж, когда бы смертный мог сюда явиться и жив остаться. И когда бы знала, какого пола это существо: ты видишь, лежит оно на брюхе. А волосы у него красивые.
– Сестрицы океаниды, – говорит последняя, – давайте узнаем, какого пола эта морская звезда.
Огромная рука грубо хватает Ахиллеса и перекатывает на спину. Пальцы толщиной с его ногу срывают доспехи, пояс и стаскивают набедренную повязку.
– Оно самец? – спрашивает первую та, которую сестра назвала Асией.
– Если такая мелочь, как у него, дает право так именоваться, – отвечает третья.
