Читаем Олимп онлайн бесплатно
Поверхность еще подрагивала, но глаз уже различал синие волны теплого ленивого моря, красную почву, камни и гору… нет, вулкан невероятной высоты на фоне голубоватого неба. Что-то огромное, розовато-серое и мокрое вылезло из моря и засеменило в открывшуюся дыру на множестве ног, которые показались Даэману похожими на огромные руки. Затем воздух впереди наполнился мусором и пылью. Это столкнулись встречные ветры, сразились, смешались – и улеглись.
Даэман постоял еще минуту, глядя из-под руки, чтобы не ослепнуть от рассеянного, но все равно необычно яркого света. Здания Парижского Кратера к западу от дыры, а также арматурные бедра и опустевший живот Исполинской Блудницы блеснули под холодными лучами чужого солнца и тут же скрылись в облаке пыли из портала. Остальной город, невидимый и мокрый, по-прежнему окутывала тьма.
С юга и севера донесся торопливый скрежет множества железных ног.
Из темного дверного проема на бульваре выскочили два войникса и бросились на Даэмана, лязгая хищными лезвиями.
Даэман прицелился, подпустил их поближе, всадил стрелу в кожаный капюшон дальнего войникса (тот упал), а вторую – в грудь вожаку. Тварь рухнула, но продолжала ползти вперед.
Даэман вытащил из колчана за спиной две зазубренные стрелы, перезарядил и заново взвел арбалет, опять прицелился, затем с десяти футов всадил обе в кожаный вырост, где у существа сходились нервы. Войникс перестал ползти.
Теперь скрежет слышался с юга и запада. Красноватый свет из дыры озарил каждый закоулок, укрыться Даэману стало негде. В клубящемся пыльном облаке что-то низко, угрожающе ревело. Даэман никогда не слышал такого звука: как будто невнятный рык на каком-то ужасном нечеловеческом языке, пущенный задом наперед.
Даэман не спеша перезарядил арбалет, последний раз обернулся на багровую гору в дыре посреди небосвода и Парижского Кратера и легкой трусцой, без паники, побежал к Инвалидному отелю.
Никто умирал.
Харман то и дело заходил в комнатку на первом этаже Ардис-холла, превращенную в импровизированный – и большей частью бесполезный – лазарет. Здесь были книги, из которых они сиглировали анатомические таблицы и указания, как лечить переломы и тому подобное, однако до сего дня один лишь Никто имел дело с серьезными ранами. Двое из тех, кого похоронили на свежем кладбище у северо-западного края ограды, умерли в этом самом лазарете после нескольких дней мучений.
Ада была с Харманом с той минуты, как он час назад, пошатываясь, вошел через северные ворота, трогала его то за локоть, то за руку, словно желая удостовериться, что он действительно здесь. Харману только что перевязали раны на койке рядом с той, на которой лежал Никто. У него были глубокие порезы, на некоторые пришлось наложить несколько болезненных стежков и – что было еще больнее – обработать их самодельными антисептиками, в том числе спиртом. Однако раны на руке и голове Одиссея были куда серьезнее. Их как могли вычистили, наложили стежки на голову, промыли открытые раны обеззараживающим средством – Никто даже не пришел в сознание, когда на них лили спирт, – однако рука держалась только на поврежденных связках и раздробленной кости. Ее перевязали, но бинты сразу пропитались кровью.
– Он умрет, да? – спросила Ханна.
Она не вышла из лазарета даже для того, чтобы сменить окровавленную одежду. Все время, пока ей зашивали и обрабатывали порезы на левом плече, она не сводила глаз с Одиссея.
– Похоже на то, – отозвался Петир. – Да, бедолаге не выжить.
– Почему он по-прежнему без сознания?
– Думаю, из-за сотрясения мозга, не из-за ран, – сказал Харман.
Ему захотелось выругаться. Сотни просиглированных книг по нейроанатомии не научат, как вскрыть череп и снизить давление в мозгу. Если они попытаются провести операцию без опыта, грубыми инструментами, Никто умрет быстрее, чем это произошло бы естественным чередом. Так или иначе, Одиссей-Никто обречен.
Ферман – добровольный санитар лазарета, просиглировавший больше медицинских книг, чем Харман, задумчиво поднял голову (он точил пилу и мясницкий нож на случай, если они все же решат ампутировать руку).
– Насчет руки скоро придется решать, – тихо сказал он и снова сосредоточился на точильном камне.
Ханна повернулась к Петиру:
– Я слышала, по дороге, когда ты его нес, он несколько раз начинал бормотать. Ты хоть что-нибудь разобрал?
– Почти ничего. Кажется, это был язык, на котором другой Одиссей говорил в туринской драме…
– Греческий, – вставил Харман.
– Не важно, – сказал Петир. – Какие-то слова были по-английски, но тоже без особого смысла.
– Какие слова? – спросила Ханна.
– Что-то про ворота. И потом «колы бей»… Вроде бы. Он бормотал невнятно, я пыхтел, часовые на стене кричали… Мы как раз подходили к северным воротам. Наверно, он хотел сказать – если не откроют, ломайте ворота колами.
– Ерунда какая-то, – сказала Ханна.
– Он уже проваливался в кому.
– Возможно, – произнес Харман.
Он вышел из лазарета вместе с Адой, которая по-прежнему держала его за локоть, и принялся расхаживать по просторному дому.
