Читаем Олимп онлайн бесплатно

– Зевс на Итаке, – отвечает Ахиллес в то время, как колесница взмывает над замком, над островом и воем невидимых чудищ. – Одиссей сам говорил мне, что оставил свой лучший лук во дворце на этом каменистом острове, в тайном покое вместе с благовонными одеждами. В лучшие дни я навещал хитроумного Одиссея и видел эту диковину. Только он может натянуть этот лук – по крайней мере, по его словам, сам-то я не пробовал. А стрелять после вечерних возлияний через отверстия двенадцати составленных в ряд топоров – любимое развлечение Лаэртида. А если женихи добиваются его соблазнительной Пенелопы, он с еще большей радостью пронзит стрелой их тела.

– Дом Одиссея, Итака, – бормочет Гефест. – Гера отлично знала, где спрятать усыпленного мужа. Ты хоть представляешь, сын Пелея, что сделает Зевс, когда мы его разбудим?

– Нет, но мы это выясним, – говорит Ахиллес. – Можешь квант-телепортировать нас прямо из колесницы?

– Сейчас увидишь, – отвечает Гефест.

В ту же секунду человек и бог исчезают. Опустевшая колесница продолжает лететь на северо-запад над Бассейном Эллады.

– Это не Сейви.

– Разве я утверждал обратное, друг Никого?

Харман замер на металлической платформе саркофага, который по виду парил в пяти с лишним милях над землей, за сотню ярдов от северного склона Джомолунгмы, и – вопреки своему сильнейшему нежеланию – пялился на мертвое лицо и голое тело молодой Сейви. Просперо стоял позади, на железных ступенях. Снаружи дул ветер.

– Оченьпохоже на Сейви, – сказал Харман. Сердце у него бешено стучало. От высоты и близости трупа накатывало головокружение. – Но Сейви умерла, – добавил он.

– Ты уверен?

– Еще как уверен. Твой Калибан убил ее у меня на глазах. А после мы с Даэманом наткнулись на окровавленные объедки. Сейви умерла. И я никогда не видел ее такоймолодой.

Обнаженная женщина, лежавшая на спине в хрустальном саркофаге, прожила от силы три-четыре года после первой Двадцатки. А Сейви была… древней. Харман помнил, как он и его друзья – Ханна, Ада, Даэман – поразились ее виду: морщинам, седым волосам, дряхлому телу. Никто из людей старого образца не видел до того явных признаков старости. Да и после тоже, но теперь, когда лазарет с регенерационными баками уничтожен, к подобным зрелищам придется привыкать.

– Немой Калибан, – возразил Просперо. – Уже не мой. В ту пору, когда случай свел вас на орбитальном острове примерно девять месяцев назад, сей гоблин – нечестивый выродок Сикораксы, узник и раб Сетебоса – принадлежал одному себе.

– Это не Сейви, – повторил Харман. – Такого не может быть.

Он заставил себя поднялся по лестнице, грубо задев по пути старца в голубой мантии, однако, прежде чем скрыться в отверстии гранитного потолка, помедлил и тихо спросил:

– Она жива?

– А ты потрогай, – предложил Просперо.

Харман попятился вверх по лестнице:

– Не буду. Зачем?

– Спустись и потрогай ее, – сказал маг; голограмма, проекция, или что это было, теперь стояла у самого саркофага. – Это единственный способ узнать, жива ли она.

– Уж лучше я поверю тебе на слово, – ответил Харман, не трогаясь с места.

– Но я ничего тебе не сказал, друг Никого. Я не говорил, спящая это женщина, или труп, или всего лишь бездушное подобие из воска. Однако я говорю тебе, муж Ады из Ардиса: если она проснется, если ты ее разбудишь, если она окажется настоящей и если ты поговоришь с этим восставшим из усыпальницы духом, ты получишь ответы на все твои самые насущные вопросы.

– Чего ты хочешь? – спросил Харман и, как ни тянуло его убежать, спустился по ступеням.

Просперо молча поднял хрустальную крышку прозрачного саркофага.

Никакого запаха разложения. Харман изумленно ступил на железную площадку, затем обошел гроб и встал подле мага. Подобно всем людям старого образца, он до последних месяцев не видел покойников, если не считать безволосых тел в целебных баках на острове Просперо. Однако он хоронил людей в Ардис-холле и знал ужасные приметы смерти: бледность и трупное окоченение, запавшие глаза, холодную плоть. У этой женщины –этой Сейви – ничего из перечисленного не было. Кожа казалась мягкой, полной жизни. Губы были розовые, почти красные, и соски тоже. Чудилось, что длинные ресницы вот-вот шелохнутся, глаза откроются…

– Прикоснись к ней, – сказал Просперо.

Харман протянул дрожащую руку – и тут же отдернул ее, так и не коснувшись тела. Женщину окружало не сильное, но плотное энергетическое поле, проницаемое, но вполне осязаемое; воздух под ним был гораздо теплее, чем снаружи. Харман попытался снова. Он тронул шею женщины и ощутил едва заметный пульс, словно биение крыльев мотылька. Он положил руку между ее грудями. Да, сердце билось, но медленно, гораздо медленнее, чем у спящего человека.

– В подобной колыбели лежит твой друг Никто, – тихо сказал Просперо. – Она останавливает время. Но если саркофаг Одиссея должен исцелить его за три дня, что и происходит прямо сейчас, то этот хрустальный гроб стал своей хозяйке прибежищем на четырнадцать с лишним веков.

Харман опять отдернул руку, словно его укусили:

– Невозможно.

– Да? Разбуди ее и спроси.