Читаем Олимп онлайн бесплатно

Три титанессы-океаниды – Иона, Пантея и Асия – быстро шагают сквозь ядовитую мглу навстречу какому-то свечению, – возможно, это извергающийся вулкан. Ахиллес зажат в громадном потном кулаке Асии. Когда ему удается разлепить веки, он сквозь слезы – вызванные едкими веществами в воздухе, а не переживаниями – видит высокие скалистые гряды вроде той, по которой шагают сейчас океаниды, грохочущие вулканы, бездонные пропасти, наполненные лавой и невиданными чудовищами, гигантских сороконожек (видимо, родственников Целителя на Олимпе), силуэты других титанов, с ревом ломящихся в тумане, подсвеченные оранжевым облака, яростные прочерки молний и прочие электрические явления.

Внезапно великанша Пантея вопрошает:

– Какая форма, скрытая покровом, сидит на том эбеновом престоле[65]?

Голос Асии грохочет, как камнепад (Ахиллес не в силах даже зажать уши ладонями в кислотных ожогах):

– Покров упал.

Пантея:

– Я вижу мощный мрак, он дышит там, где место царской власти, и черные лучи струит кругом, но сам Демогоргон бесформенный, для глаз неразличимый; ни ясных черт, ни образа, ни членов; но слышим мы, что это Дух живой.

Теперь подает голос Демогоргон, и Ахиллес зарывается лицом в гигантскую шершавую ладонь великанши, тщетно пытаясь приглушить боль от всепроникающих инфразвуковых раскатов:

– СПРОСИТЕ, О ЧЕМ ХОТИТЕ ЗНАТЬ, ОКЕАНИДЫ.

Асия протягивает руку с корчащимся на ней человеком:

– Не скажешь ли, что за зверушку мы поймали? По виду – более звезда морская, чем человек, и так же извивается и пищит!

Демогоргон трубит в ответ:

– О НЕТ, В ТВОЕЙ РУКЕ ВСЕГО ЛИШЬ СМЕРТНЫЙ, ХОТЯ ОН И ОБРЕЛ БЕССМЕРТЬЕ ПО НЕДОСМОТРУ НЕБЕСНОГО ОГНЯ. ИМЯ ЕМУ АХИЛЛЕС, И ДОМ ЕГО ОТСЮДА ДАЛЕКО. ДО НЫНЕШНЕГО ДНЯ ОН ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК, НИСШЕДШИЙ В МРАЧНЫЙ ТАРТАР.

– А-а, – разочарованно тянет Асия и грубо сажает надоевшую игрушку на раскаленный валун.

Ахиллес чувствует вокруг жар, а когда открывает глаза, то за счет светящейся лавы видит дальше, чем прежде, но в ужасе понимает, что эта лава течет с обеих сторон его дымящегося валуна. Он поднимает взгляд. Перед ним трон – гора выше извергающихся вулканов, и на этом троне восседает нечто закутанное, уходящее на мили вверх. От бесформенности и бестелесности Демогоргона Ахиллеса тянет блевать, что он и делает. Океаниды, похоже, этого не замечают.

Асия вопрошает Демогоргона:

– Что можешь ты еще сказать?

– ВСЕ, ЧТО СПРОСИТЬ ПОСМЕЕТЕ.

– Кто создал мир живущий? – спрашивает Асия.

Ахиллес уже решил, что она самая словоохотливая, если не самая умная, из трех дебильных сестер.

– БОГ.

– Кто создал все, что содержи́т он, – порыв страстей, фантазию, рассудок, волю, мысль? – допытывается Асия.

– БОГ – ВСЕМОГУЩИЙ БОГ.

Ахиллес заключает, что у этого Демогоргона в запасе маловато слов, а мыслей в голове – если у него вообще есть голова – и того меньше. Чего бы только герой не дал за возможность встать, вытащить меч и прикрыться щитом! Первым делом он убил бы Демогоргона, потом трех сестер-океанид… медленно.

– Кто создал чувство, что в меркнущих глазах рождает слезы светлей, чем взор неплачущих цветов, когда весенний ветер, пролетая, к щеке прильнет случайным поцелуем иль музыкой желанной прозвучит любимый голос, – то немое чувство, что целый мир в пустыню превращает, когда, мелькнув, не хочет вновь блеснуть?

Ахиллеса опять выворачивает – на сей раз не из-за укачивающего зрелища, а по эстетическим соображениям. Он решает, что все-таки первыми убьет океанид. А гадину Асию он бы с удовольствием убил несколько раз подряд. Хорошо бы вычистить ее череп и поселиться внутри, как в доме с глазницами вместо окон.

– БОГ, ПОЛНЫЙ МИЛОСЕРДЬЯ, – произносит Демогоргон.

В греческом нет слова «вышеупомянутый», но Ахиллес думает, что Демогоргону следовало бы его выдумать. Ахейца нимало не удивляет, что океаниды и этот бесформенный дух здесь, в Тартаре, общаются между собой на привычном ему греческом. Они странные существа, чудовища, строго говоря, но даже чудовища на памяти Ахиллеса всегда говорили по-гречески. В конце концов, они же не варвары.

– Кто ж создал раскаянье, безумье, преступленье и страх, – продолжает Асия с безжалостным упорством двухлетнего ребенка, который только что научился поддерживать разговор со взрослым, спрашивая «почему?» сто раз подряд, – и все, что, бросив цепь вещей, влачась, вползает в разум человека и там над каждым помыслом висит, идя неверным шагом к смертной яме? Кто создал боль обманутой надежды, и ненависть – обратный лик любви, презрение к себе, – питье из крови, и крик скорбей, и…

Тут она осекается на полуслове.

Ахиллес от души надеется, что какой-нибудь преисподний катаклизм уничтожит весь этот мир и поглотит Асию с ее сестрами, словно медовые сласти на мирмидонском пиру, но, с трудом разлепив обожженные веки, видит перед собой всего лишь круг света, изливающий сияние в багровое марево.

Бран-дыра.