Читаем Олимп онлайн бесплатно
Впрочем, Харман не рассмеется. Харман был с Даэманом и Сейви, которой оставалось жить считаные минуты; слышал, как чудище, свистя и скрежеща, тянуло литанию своему богу и отцу Сетебосу. «Все Сетебос да Сетебос, все лишь о нем! – вопила тварь. – Так думат – спит он в холоде Луны»[23]. И позже: «Так думат, Сетебос, что многорук, как каракатица, Он, в страх придя от собственных деяний, вверх взглянет – и поймет, что не достичь Того, владеющего счастьем и покоем; поэтому глядит Он вниз и из презренья игрушку-мир творит, реальности в насмешку; равнять их – что терновник с виноградом».
Позже они с Харманом решили, что орбитальный остров Просперо и есть «игрушка-мир», однако сейчас Даэман думал про многорукого, как каракатица, Калибанова бога Сетебоса.
Какого размера было существо, которое вылезло из дыры?
И в самом деле, какого? Дома рядом с ним казались крошечными. Да, но яркий свет, ветер и пыль, гора позади семенящего существа… Даэман не знал, насколько оно велико.
«Мне надо вернуться».
– Господи Исусе! – простонал Даэман, понимая, что привычные с детства слова относятся к некоему забытому богу Потерянной Эпохи. – Господи Исусе…
Он не хотел возвращаться в Парижский Кратер сегодня ночью. Лучше остаться здесь, на теплом, солнечном, безопасном пляже.
Для чего исполинская каракатица явилась в Парижский Кратер? Уж не на встречу ли с Калибаном?
Делать нечего, придется отправиться туда и все разведать. Но не сию секунду. И не сию минуту.
Голова раскалывалась от боли. Чертово солнце светило чересчур ярко. Сперва Даэман прикрыл глаза ладонью. Не помогло. Тогда он расправил туринскую пелену и положил на лицо, как не раз делал прежде. Он никогда особо не увлекался туринской драмой (охота за редкими бабочками и соблазнение девиц – вот и все, что занимало его в недавнем прошлом), но иногда все же ее смотрел – от скуки или из легкого любопытства. Просто по привычке, отлично зная, что все пелены отключились в ночь Падения вместе с электрической сетью и сервиторами, Даэман выровнял вышитые микросхемы по середине лба.
Хлынули образы, голоса и телесные ощущения.
Ахиллес стоит на коленях рядом с трупом амазонки Пентесилеи. Дыра сомкнулась, красный Марс тянется вдоль моря Тетис на юг и восток без всякого следа Илиона или Земли. Почти все герои, сражавшиеся вместе с Ахиллесом против амазонок, успели вовремя скрыться. Большой и Малый Аяксы бежали, а с ними Диомед, Идоменей, Стихий, Сфенел, Эвриал и Тевкр. Даже Одиссей исчез. Некоторые ахейцы – Менипп, Эвхенор, Протесилай и его боевой товарищ Подарк – лежат мертвыми среди поверженных амазонок. В хаосе и смятении даже верные мирмидонцы устремились в Дыру, уверенные, что Ахиллес с ними.
Ахиллес один с мертвыми. С обрывов у подножия Олимпа дует марсианский ветер, завывает в разбросанных пустых доспехах, треплет окровавленные вымпелы на древках копий, пригвоздивших убитых к алому грунту.
Быстроногий мужеубийца нежно кладет голову Пентесилеи себе на колено, заливаясь слезами при виде того, что сам сотворил. Раны в пронзенной груди уже не кровоточат. Пятью минутами раньше Ахиллес торжествовал победу, восклицая над убитой царицей: «Не знаю, какие богатства наобещал тебе Приам, глупая девчонка, но вот твоя награда! Дикие звери и птицы растерзают твою белую плоть!»
Ахиллес рыдает еще горше, вспоминая о собственных словах. Он не может отвести взгляда от чистого лба и все еще розовых губ. Усилившийся ветер колышет золотые кудри амазонки; Ахиллес смотрит, не дрогнут ли ее ресницы, не откроются ли глаза. Его слезы падают в пыль на ее щеках, и он краем туники отирает грязь с девичьего лица. Ресницы не дрожат. Глаза не открываются. Удар Ахиллеса был таким яростным, что копье пронзило не только амазонку, но и коня.
– Ты должен был взять ее в жены, сын Пелея, а не убить.
Ахиллес поднимает затуманенный слезами взор. Перед ним, против солнца, стоит знакомая фигура.
– Паллада Афина, богиня… – начинает мужеубийца и тут же давится словами.
Средь сонма олимпийцев у него нет врага злее Афины. Это она вошла к нему в шатер восемь месяцев назад и убила его лучшего друга Патрокла, это ее он больше всего хотел убить, когда наносил бессчетные раны другим богам… Однако теперь в душе не осталось ненависти, одна лишь скорбь о Пентесилее.
– Как странно, – говорит богиня, стоя над ним в золотых доспехах; ее длинное копье блестит в закатных лучах. – Двадцать минут назад ты желал бросить ее зверям и птицам. И вот – оплакиваешь.
– Я не любил ее, когда убивал, – с трудом произносит Ахиллес, стирая грязные разводы с прекрасного лица убитой.
– Ты вообще никогда не любил, – говорит Паллада Афина. – По крайней мере, женщин.
– Я делил ложе со многими женщинами, – возражает Ахиллес, не в силах оторвать взгляд от лица Пентесилеи. – Из любви к Брисеиде я отказался сражаться на стороне Агамемнона.
Афина смеется:
