Читаем Олимп онлайн бесплатно
«Люди со вкусом говорят нам сегодня, что Ренуар – великий живописец восемнадцатого века[37]. Но они забывают о Времени и о том, что даже в конце девятнадцатого века далеко не все отваживались признать Ренуара великим художником. Чтобы получить такое высокое звание, и оригинальный художник, и оригинальный писатель действуют по способу окулистов. Лечение их живописью, их прозой не всегда приятно для пациентов. По окончании курса врач говорит нам: „Теперь смотрите“. Внезапно мир (сотворенный не однажды, а каждый раз пересоздаваемый новым оригинальным художником) предстает перед нами совершенно иным и вместе с тем предельно ясным. Идущие по улицам женщины не похожи на прежних, потому что они ренуаровские женщины, те самые ренуаровские женщины, которых мы когда-то не принимали за женщин. Экипажи тоже ренуаровские, и вода, и небо; нам хочется побродить по лесу, хотя он похож на тот, что, когда мы увидели его впервые, казался нам чем угодно, только не лесом, а, скажем, ковром, и хотя в тот раз на богатой палитре художника мы не обнаружили именно тех красок, какие являет нашему взору лес. Вот она, новая, только что сотворенная и обреченная на гибель вселенная. Она просуществует до следующего геологического переворота, который произведут новый оригинальный художник или новый оригинальный писатель».
– Это он, разумеется, в переносном смысле, – говорит Манмут, – насчет сотворения вселенных.
– А я полагаю, в прямом. – Голос Орфу на радиочастоте абсолютно серьезен. – Ты слушаешь доклады Астига/Че о сенсоре квантового потока по общему каналу?
– Вообще-то, нет. Квантовая теория меня усыпляет.
– Это не теория, – говорит Орфу. – Каждый день нашего перелета Марс – Земля нарастала квантовая нестабильность между этими двумя планетами и внутри всей нашей Солнечной системы. Земля находится в центре квантового потока. Как будто все матрицы ее пространственно-временны́х вероятностей вошли в воронку, в некую область самонаведенного хаоса.
– И при чем здесь Пруст?
Большая заплата на двери грузового отсека приварена. Орфу отключает сварочный аппарат.
– Кто-то или что-то химичит с этими планетами, а то и с целыми вселенными. Нарушает математику втекающих квантовых данных, как будто в бране пытаются сосуществовать разные пространства Калаби-Яу. Почти как если бы там силились возникнуть новые миры – как если бы их вызвал к существованию некий исключительный гений, подобно описанному у Пруста.
Где-то включаются невидимые двигатели, и длинное, громоздкое, однако по-своему красивое судно из черного бакикарбона и стали начинает вращаться. Манмут хватается за скобу, его ноги отрываются от корпуса. Трехсотметровый атомный корабль делает переворот, словно цирковой акробат. Солнечный свет пробегает по двум моравекам и остается за тяговой плитой на корме. Манмут перенастраивает свои поляризационные фильтры и снова видит звезды. Ему известно, что Орфу не видит их в зримой части спектра, но слышит их радиовизг – «термоядерный хор», как выразился однажды иониец.
– Орфу, друг мой, ты мне религию впариваешь?
Иониец рокочет на инфразвуке:
– Если так – и если Пруст не ошибся и новые вселенные создаются всякий раз, как уникальный гений сосредоточивается на их создании, – не хотел бы я повстречаться с творцами нашей нынешней реальности. Уж больно зловеще выглядят плоды их усилий.
– Не вижу, почему бы… – Манмут умолкает и прислушивается к общей линии. – Что такое тревога двенадцать-ноль-один?
– Секунду назад вес «Королевы Маб» уменьшился на шестьдесят четыре килограмма, – говорит Орфу.
– Мы сбросили мусор и мочу?
– Не совсем. Наш приятель Хокенберри только что квант-телепортировался прочь.
Первая мысль Манмута: «Хокенберри не в том состоянии, когда можно квитироваться. Надо его было остановить. Друзья не позволяют друзьям телепортироваться пьяными». Впрочем, он держит свои мысли при себе.
Секунду спустя Орфу спрашивает:
– Ты это слышишь?
– Нет, а что?
– Я мониторю радиочастоты. Мы только что повернули к Земле – вернее, к полярному орбитальному кольцу – антенну с высоким усилением и поймали модулированное радиосообщение, направленное прямо на нас.
– Что в нем говорится? – Органическое сердце Манмута начинает биться чаще; он не блокирует адреналин, а позволяет сердцу стучать.
– Это определенно с полярного кольца, примерно в тридцати пяти тысячах километров над Землей, – говорит Орфу. – Голос женский. Повторяет одно и то же: «Доставьте мне Одиссея».
Под голубыми сводами ледяного купола эхом шелестел монотонный шепот:
– Так думат, сотворил огню он в пару горящий глаз средь клока ваты, что рыскает и жрет; так думат, добычу ночью ищет он, и светят луной глаза; и с длинным языком сороку – его засунет дубу под кору, ища червей, урчит, свой приз найдя, а муравьев не ест; и самых муравьев, соорудивших вал из сора и семян у входа в дыру свою. Он сделал их и прочих, все сделал, даже нас. С досады – как иначе?
