Читаем Одержимость. Тьма онлайн бесплатно
Он подошел вплотную, подавляя своей массой, перекрывая мне путь к бегству. Я замахнулась, вкладывая всю оставшуюся злость и отчаяние в пощечину, но он перехватил мою руку за мгновение до удара. Его хватка была стальной, железной, причиняющей тупую, пульсирующую боль.
— От тебя несет лесом, грязью, мокрой псиной и этой дешевой детдомовской водолазкой, которую на тебе пацаны превратили в половые лохмотья, — бросил он, холодным рывком волоча меня в сторону ванной комнаты. — Пора привести тебя в товарный вид, прежде чем мы продолжим наш диалог.
— Не трогай меня! Я сама! Убери свои грязные руки! — я пыталась вырваться, царапала его ладони, оставляя на них красные борозды, но он просто втащил меня в огромную ванную, облицованную темным, почти черным мрамором, в котором отражались мои испуганные глаза.
Не говоря ни слова, он забросил меня прямо в глубокую, холодную чашу ванны. Я больно ударилась спиной о твердый, ледяной борт, шипя от неожиданности и резкой боли в ребрах. Прежде чем я успела сообразить и выбраться, Лёха включил душ. Ледяная, колючая вода ударила мне в грудь, мгновенно пропитывая ткань футболки и заставляя меня зайтись в судорожном, хриплом вдохе, от которого перехватило дыхание.
— Смывай свою фальшивую «гордость» вместе с лесной землей, кровью и чужими слюнями, — отрезал он, направляя струю воды мне прямо в лицо, не давая вздохнуть. — Пока не станешь чистой, из этой комнаты не выйдешь. Это необходимая дезинфекция перед употреблением.
— Выйди отсюда! Скройся с моих глаз! — ядовито прошипела я, пытаясь оттолкнуть его руку. Вода стекала по моим волосам, заливала уши, но я не отводила взгляда, полного неприкрытой, ядовитой ненависти. — Убирайся, Костыль! Дай мне хотя бы смыть этот позор без твоего надзора!
— Всё, что мне было нужно, я уже видел, трогал и попробовал, — он даже не шелохнулся, с каким-то холодным, клиническим интересом глядя на то, как мокрая ткань облепила моё тело, подчеркивая каждый изгиб, каждую дрожь моей кожи. — И выходить я не собираюсь. Мало ли... вдруг у тебя случится очередной приступ праведного гнева и ты решишь себе вены вскрыть прямо здесь, на моем дорогом итальянском кафеле? Мне лишние проблемы с полицией и отцом из-за твоего трупа сейчас совсем не нужны. Слишком много бумажной волокиты, понимаешь?
Я сорвалась на резкий, надрывный смех, который больше походил на вой раненого зверя.
— Вскрыть вены? Ради тебя? Чтобы облегчить тебе задачу? — я вытерла лицо ладонью, едва не захлебываясь в этой воде. — Не дождешься, урод. Я раньше тебя в землю не лягу. Я буду жить только для того, чтобы увидеть, как твоя империя рушится, а ты и твой папаша гниете заживо в одиночных камерах, захлебываясь собственной желчью.
Мы сверлили друг друга взглядами еще несколько бесконечных секунд. Напряжение в ванной было таким плотным, что казалось, будто воздух искрит от статического электричества. В итоге, видимо, решив, что я достаточно «остыла» в холодной воде, Лёха рывком выключил душ и поднялся в полный рост.
— Пять минут, Картамазова. На полках есть всё необходимое: от мыла до лекарств. Не выйдешь сама через пять минут — вытащу силой. В том виде, в каком будешь. И поверь, мне всё равно, будет на тебе полотенце или нет.
Он вышел, с такой силой хлопнув тяжелой дверью, что зеркало над раковиной мелко задрожало, отражая моё искаженное, мокрое лицо.
Я осталась одна в этой стерильной роскоши. Горячая вода, которую я включила после его ухода, не приносила долгожданного облегчения. Напротив, она заставляла каждую ссадину, каждую царапину и каждый синяк на моем теле гореть невыносимым огнем. Я мылась долго, с каким-то остервенением терла кожу жесткой губкой, пытаясь смыть запах того леса, запах его жадных рук, запах собственного бездонного унижения. Мне казалось, что грязь въелась глубоко под кожу, в самую кровь. На мраморной полке рядом с зеркалом лежала его чистая футболка — огромная, черная, из тяжелого, невероятно мягкого хлопка. С чувством глубочайшего отвращения я натянула её на себя, понимая, что выбора просто нет: мои вещи в лесу превратились в грязную ветошь, которую стыдно было бы даже выбросить.
Когда я, пошатываясь от внезапно накатившей слабости, вышла в гостиную, Лёха уже ждал меня, словно застывшая статуя. Он сидел в глубоком кожаном кресле, освещенный лишь одной тусклой лампой, а перед ним на стеклянном столе лежала увесистая, пухлая папка.
— Сядь, — приказал он, коротким и властным кивком указав на диван напротив. — Нам нужно поговорить по-взрослому. Пора выходить из образа обиженной школьницы и начинать понимать, как устроен этот мир на самом деле.
Я села на самый край, сжавшись в напряженный комок, глядя на него как загнанный в угол волк, готовый к последнему броску. Мои мокрые волосы неприятно холодили спину, стекая по черной ткани его футболки, но я не обращала на это внимания. Все мои чувства были сосредоточены на этой чертовой папке.
