Читаем Одержимость. Тьма онлайн бесплатно
Проснуться от невесомого поцелуя в висок и тихого шороха простыней — это, пожалуй, самое странное и прекраснее ощущение из всех, что я когда-либо испытывала. Февральское солнце, на удивление яркое, пробивалось сквозь неплотно задернутые тяжелые шторы, рисуя длинные золотые полосы на измятом одеяле. Я потянулась, чувствуя во всем теле ту самую сладкую, приятную ломоту, и невольно улыбнулась, даже не открывая глаз. Рядом было тепло. По-настоящему тепло и незыблемо надежно.
— Вставай, кошка, — хриплый, еще сонный голос Лёхи у самого моего уха заставил по коже пробежать целую стайку мурашек. — Весь завтрак проспишь, а я старался, между прочим.
Он начал покрывать мое лицо, шею и обнаженные плечи мелкими, почти неощутимыми поцелуями, шепча какую-то нежную, абсолютно не в его стиле чепуху о том, какая я красивая и домашняя спросонья. Я попыталась со смехом спрятаться под подушку, зарываясь в неё с головой, но Лёха был быстрее и сильнее. Он одним движением вырвал подушку из моих рук, и в следующую секунду в нашей спальне начался настоящий, упоительный хаос.
Мы бесились, как дети, которым впервые разрешили всё. Я пыталась его защекотать, безошибочно находя его слабые места на ребрах, а он в ответ завалил меня обратно на матрас, полностью накрыв своим тяжелым, горячим телом. Подушки летали по всей комнате, белые перья из одной, кажется, даже застряли у него в растрепанных волосах, делая его похожим на какого-то падшего лесного духа. В какой-то момент мы, не переставая хохотать, сорвались с кровати и начали гоняться друг за другом по всей квартире.
Абсолютно голые. Совершенно свободные.
Это было так странно и в то же время так пронзительно правильно. Больше не было нужды судорожно прикрываться полотенцами, прятать шрамы в складках одежды или испуганно отводить глаза. Мы сбросили все оковы разом — и те, что ковали для нас в грязных подвалах Костылевых, и те, что мы сами возвели внутри себя, пытаясь защититься. Мое тело больше не казалось мне «испорченным товаром» или куском ветоши. Оно было живым, чувствующим, пульсирующим и принадлежало только мне и ему. Мы смеялись до колик в животе, бегая из комнаты в кухню, пока не оказались в ванной.
Душ мы принимали вместе. Теплые, упругие струи воды смывали остатки сна и липкого прошлого, а наши руки продолжали исследовать друг друга, но уже не с жадностью первого раза, а с какой-то тихой, бесконечной нежностью. Лёха бережно смывал пену с моих плеч, запечатлевая поцелуй на каждом сантиметре моей кожи, словно заново освящая её. А я просто прижималась к нему всем телом, слушая, как ровно, мощно и уверенно бьется его сердце. В этот момент я окончательно, бесповоротно поняла: я дома. Мой единственный дом — не эти бетонные стены, а этот мужчина.
Завтракали мы прямо на кухонной столешнице, поедая разогретую в микроволновке вчерашнюю китайскую еду из коробочек. Лёха сидел в одних боксерах, я — в его огромной черной футболке, которая едва прикрывала середину бедра. Мы кормили друг друга палочками, спорили о вкусе соуса и смеялись над какой-то ерундой. Это было самое лучшее, самое мирное утро за все мои восемнадцать лет.
— У меня для тебя сюрприз, — Лёха отложил пустую коробочку и как-то хитро, по-доброму прищурился. — Собирайся, кошка. Нам пора съездить в одно место. Тебе понравится.
Я заинтригованно вскинула брови, но расспрашивать не стала. После всего, что он для меня сделал, я пошла бы за ним с закрытыми глазами даже в преисподнюю.
Мы ехали по заснеженному, сверкающему городу, и я чувствовала, как внутри меня натягивается тонкая струна радостного предвкушения. Лёха припарковался у небольшого, стильного здания с лаконичной неоновой вывеской тату-салона. Я удивленно посмотрела на него, переводя взгляд с вывески на него.
— Татуировка? Серьезно, Лёш?
— Пойдем, всё увидишь, — он мягко, ободряюще сжал мою ладонь.
Внутри пахло спиртом, антисептиком и специфической краской. Лёха заранее объяснил мастеру задумку. Он хотел набить парные татуировки именно на тех местах, где у нас обоих остались самые глубокие, не заживающие в душе шрамы. У него — на плече, куда я когда-то в порыве безумного страха вогнала стальные ножницы. У меня — на боку, в том самом месте, куда вошло лезвие ножа Яна в той проклятой ванной.
Сначала я опешила, внутри всё похолодело. Мой шрам был уродливым напоминанием о боли, о финальном предательстве «друга», о дне, когда я едва не перешагнула черту. Зачем выставлять его напоказ? Зачем украшать? Но потом, глядя на мастерски прорисованные эскизы, я поняла его глубинный смысл. Мы не можем стереть прошлое ластиком, но мы в силах превратить его в нечто прекрасное. Мы можем перекрыть старую боль искусством и нашей новой, общей историей.
Мы выбрали парный рисунок: две переплетенные ветви дикого шиповника — тернистые, колючие, но украшенные нежными, распускающимися цветами. Символ того, что даже на выжженном пепелище может вырасти что-то живое.
