Читаем Одержимость. Тьма онлайн бесплатно

Я невольно вздрогнула, перед глазами мгновенно всплыла «Цитадель», каюта «Альбатроса» и безумие в глазах Яна. Слова Валета били наотмашь, вскрывая саму гнилую суть той мужской жестокости, от которой я бежала всю свою осознанную жизнь. Оказывается, мой отец и его «братья» были первыми учителями этой жестокости.

— Мы давали им наркотики, чтобы они не брыкались, снимали на камеру, как насилуем их по очереди... Нам это казалось веселым, забавным мужским развлечением, — Валет закрыл глаза, и его лицо на миг превратилось в застывшую маску невыносимой боли. — Сейчас я понимаю: нищета и тяжелое детство нас ни капли не оправдывают. Это был наш добровольный, осознанный выбор — повесить клеймо на человека и относиться к нему как к ветоши. Мы оправдывали себя тем, что жизнь с нами поступила жестоко, значит, и нам можно. Вот и папа твой... он был далеко не святым, Тася. И сейчас я понимаю, что твоя мама сделала тогда всё правильно. Ей вообще нужно было нас всех засадить пожизненно. Столько боли, сколько принесли ей мы своим присутствием... ничто не искупит этот грех. Артём бы её никогда не отпустил по-хорошему. Он её очень сильно любил, девочка, но эта любовь была деформированной. Больной. Она душила её.

Я прижала ладони к губам, пытаясь сдержать новый, удушающий приступ рыданий. Весь мой мир, выстроенный на мифах о благородном отце-разбойнике, рушился и собирался заново из этой горькой, серой золы.

— Перед самой смертью, когда он уже понимал, что не выберется, твой папа отдал мне письмо для твоей мамы, — Валет посмотрел на меня с какой-то странной, почти детской надеждой. — И я поклялся на его крови, что передам его ей. Я не смог сделать этого сразу... годами носил его у сердца. Но сейчас я думаю, что именно из-за этого обещания я еще не сдох под забором в какой-нибудь канаве. Меня держал этот долг.

Валет медленно поднялся, его колени хрустнули в тишине комнаты, и ушел в другую часть дома. Тишина в помещении стала давящей, почти осязаемой, наполненной шорохами прошлого. Через пару минут он вернулся, бережно, как величайшую святыню, держа в руках старый, пожелтевший от времени и сырости конверт. На бумаге отчетливо виднелись темные, бурые пятна — запекшаяся, древняя кровь, ставшая неотъемлемой частью этого страшного послания из могилы.

— Теперь я чувствую, что миссию свою наконец-то выполнил. Передал в те руки, что должны были его принять, — Валет протянул мне конверт. — Бери, солнышко. Это единственное наследство, которое у него осталось для тебя и для неё. Что с ним делать дальше, читать или сжечь к чертям — решать только тебе.

Я протянула дрожащую руку и коснулась шершавой бумаги. Конверт казался невероятно тяжелым, словно в нем лежала не бумага, а вся тяжесть восемнадцатилетнего молчания. Моя рука коснулась бурого пятна на углу — крови моего отца.

В этот момент я поняла, что моя жизнь больше никогда не будет прежней.

Таисия Картамазова

Я сидела на полу в нашей спальне, прислонившись спиной к краю кровати, и до болезненного хруста в суставах сжимала в пальцах старый, пожелтевший конверт. Пятна запекшейся крови на нем казались мне живыми — они жгли кожу, пульсируя в такт моему бешено колотящемуся сердцу. В голове бесконечным, изнуряющим циклом прокручивался рассказ Валета, каждое слово которого теперь обрело плоть и кровь.

Меня буквально разрывало на части. С одной стороны, внутри всё кричало, выло от неистового желания броситься по адресу, который я узнала, ворваться в тот дом, прижаться к этой женщине с кудрявыми волосами и просто закричать во весь голос: «Мама, я жива! Я здесь! Посмотри на меня!». Но с другой стороны... холодный, трезвый голос разума шептал совсем другое, и этот шепот был ледяным.

Кто я для неё? Я — живое, плотское напоминание о самом страшном кошмаре в её жизни. О человеке, который её сломал, который держал её в золотой клетке своей больной, деформированной любви. Лера выстроила новую жизнь из пепла. У неё есть муж, который её спас и вылечил, есть сын, есть покой, который она заслужила через круги невыносимых страданий. Имею ли я право, ведомая лишь своим эгоистичным желанием быть любимой, врываться в этот хрупкий, хрустальный мир, принося с собой запах пороха, сырой земли и крови Артёма Картамазова? Имею ли я право снова заставлять её сердце обливаться кровью, возвращая её в тот подвал, из которого она выбиралась восемнадцать лет?

«Ты не должна напоминать о себе, Тася. Она и так достаточно настрадалась из-за твоей фамилии», — эта мысль была самой горькой, самой несправедливой, но и самой верной.

Я встала, чувствуя странную легкость в ногах. Решение пришло внезапно, как яркая вспышка молнии в ночном лесу. Я не откроюсь ей. Не сегодня. Возможно, вообще никогда. Но письмо... это письмо должно быть у неё. Это его последняя воля, его единственная попытка покаяться, и это её священное право — знать, что он чувствовал, уходя в черную бездну.