Читаем Одержимость. Тьма онлайн бесплатно
Но время в этой комнате стало тягучим, бесформенным и тяжелым, как расплавленный свинец. Оно быстро превратило кратковременное облегчение в изощренную пытку.
День первый.
Я ждала его. Каждую секунду я прислушивалась к шорохам за дверью, ожидая, что он войдет с подносом, начнет снова читать свои липкие нотации о любви или притворно извиняться. Но за дубовой дверью стояла мертвая тишина. Однако дом не был пуст. Я отчетливо, до галлюцинаций, слышала, как он живет своей обычной жизнью. Скрип половиц в коридоре, мерное гудение холодильника на кухне, шум воды в его ванной. Он был там, за тонкой преградой, совсем рядом, но для меня он перестал существовать как человек. Я была для него просто шумом в запертой комнате.
День второй.
К физической боли добавилась жажда. Мой язык превратился в кусок наждачной бумаги, горло саднило. Мне пришлось, подавляя тошноту и остатки гордости, ползти на четвереньках в душевую кабину — единственное место, куда дотягивалась цепь. Я пила теплую воду прямо из-под крана, захлебываясь, чувствуя, как она обжигает ледяным холодом пустое, сводимое спазмами нутро. Еды не было. Ни крошки.
Я забылась тяжелым, лихорадочным сном и проснулась на третье утро. На тумбочке, как издевательство, стояла тарелка с парой засохших бутербродов и стакан воды. Он приносил их, пока я спала. Он не хотел, чтобы я видела его. Он лишал меня не только еды и одежды, он лишал меня социального контакта. Это было не просто молчание — это была осознанная, хирургически точная сенсорная депривация.
К четвертому дню я начала медленно, но верно сходить с ума.
Сначала пришла испепеляющая ярость. Я бросалась на дверь, как дикий зверь, колотила кулаками в дубовое полотно, пока костяшки не превратились в кровавое месиво, оставляя на дереве красные отпечатки.
— Открой! Ублюдок, открой эту чертову дверь! — кричала я, срывая голос до хрипа, пока в легких не кончался воздух. — Убей меня лучше! Слышишь? Выйди и добей, не будь ты трусом! Сделай это прямо сейчас!
Тишина. Только мерное, издевательское тиканье часов в коридоре.
Потом пришло черное, всепоглощающее отчаяние. Я сползала по двери на пол, обхватывала свои голые, дрожащие плечи руками и рыдала часами, пока слезы просто не закончились, оставив после себя лишь саднящую пустоту в глазницах. Я чувствовала себя не человеком, а лабораторным животным, за которым наблюдают через скрытую камеру, методично замеряя уровень страданий. Моя нагота в этом холодном, ярком свете стала моим главным позором, моей открытой раной.
— Пожалуйста... — шептала я в узкую щель под дверью на пятый день. Гордость вытекла из меня вместе со слезами. — Ян, я больше не могу. Пожалуйста... принеси мне хоть что-то из одежды. Мне холодно. Мне так страшно... Не оставляй меня одну.
Я ненавидела себя за эти слова. Каждое «пожалуйста» было предательством памяти моего отца, предательством Лёхи, предательством самой себя. Но одиночество и тишина ломали мою психику быстрее, чем его кулаки. В этой звенящей пустоте мои собственные мысли стали моими злейшими врагами. Я видела Лёху, того Яна, видела наше общее детство, видела кровь на простыне «Альбатроса»... и всё это смешивалось в один кошмарный коктейль из вины и безумия.
На шестой день я окончательно замолчала. Я просто лежала на полу, глядя, как пылинки равнодушно танцуют в луче света, и слушала его шаги.
— Почему ты это делаешь? — спросила я в пустоту, когда услышала, как он в очередной раз прошел мимо двери. — Ты хочешь, чтобы я умоляла? Этого ты добиваешься? Чтобы я приползла к тебе не потому, что ты сильнее, а потому, что я не вынесу тишины?
Я вспомнила его ледяные слова в ванной: «Я тебя воспитаю под себя». Теперь я понимала всю бездну их смысла. Он не просто ломал моё тело — он перепрошивал мой мозг. Он заставлял меня жаждать его присутствия, делать его появление единственным смыслом моего существования. Он дрессировал меня, как собаку, вырабатывая рефлекс: Ян — это конец тишины. Ян — это тепло. Ян — это жизнь. Даже если этот Ян — монстр.
К концу недели я превратилась в прозрачную тень. Когда на седьмую ночь замок наконец тихо, почти вкрадчиво щелкнул, я не бросилась на него. Я не пыталась его ударить или плюнуть в лицо. Я просто сидела на кровати, до подбородка закутавшись в одеяло, и смотрела на вошедшего Яна расширенными, сухими и абсолютно пустыми глазами.
— Пришел... — выдохнула я, и в этом звуке было столько неприкрытой мольбы и облегчения, что мне захотелось умереть от стыда прямо на месте.
Он стоял в дверях, спокойный, чисто выбритый, в свежей рубашке, пахнущий лесом и дождем. Он смотрел на меня так, словно всю неделю я была в элитном санатории, а не в камере одиночного заключения.
— Ну что, Тася? — тихо спросил он, закрывая дверь на замок и делая шаг в комнату. — Ты готова теперь поговорить спокойно? Или нам нужно еще немного времени, чтобы ты до конца осознала, кто в этом доме единственный источник твоей жизни и твоего комфорта?
