Читаем Одержимость. Тьма онлайн бесплатно
Когда густая тень внезапно упала на наш столик, перекрывая уютный свет лампы, я, не оборачиваясь и увлеченно разжевывая золотистую картофелину, весело бросила:
— Ну, наконец-то! Я уже половину твоего законного обеда стащила, Костылев, учти... Будешь наказан за медлительность.
Я начала оборачиваться, ожидая увидеть привычный прищуренный взгляд Лёхи и его ответную ухмылку, но слова застряли в горле, превратившись в беззвучный хрип. Вилка выпала из онемевших пальцев, с глухим, дребезжащим стуком ударившись о край керамической тарелки.
Перед столом стояла не массивная фигура Лёхи. Там стояла она. Моя мама.
Лера смотрела на меня, и в её огромных, влажных, полных невыносимой слез глазах отражалась такая вселенская, выстраданная годами боль и такая же безграничная, безусловная любовь, что кислород в кафе мгновенно превратился в густой и неподвижный свинец. Она была бледной до прозрачности, её губы мелко дрожали, а пальцы судорожно, до белизны в костяшках, сжимали ремешок сумочки. Она выглядела так, будто увидела привидение, восставшее из могилы. Хотя... для неё я и была привидением все эти бесконечные восемнадцать лет тишины.
— Тася… — её голос окончательно надломился на втором слоге, превратившись в едва слышный, разрывающий душу всхлип.
Я медленно, словно во сне, начала подниматься, чувствуя, как ноги становятся ватными и чужими. Всё окружающее пространство — шум работающей кофемашины, приглушенные разговоры за соседними столиками, легкая музыка — просто перестало существовать, схлопнувшись в одну точку. Остались только мы. Две копии друг друга, разделенные пропастью времени.
— Мама? — прошептала я, и это слово, которое я тысячи раз тренировалась произносить перед зеркалом в холодном туалете приюта, наконец-то обрело своего истинного адресата.
В следующую секунду она уже была рядом, почти сбивая меня с ног. Лера обхватила моё лицо своими тонкими, дрожащими ладонями, жадно, почти лихорадочно всматриваясь в каждую черточку, каждую родинку, словно пыталась заново выучить меня наизусть.
— Моя девочка... Моя крошка... Малышка моя, живая... — бессвязно шептала она, и горячие слезы градом покатились по её щекам, обжигая мои руки. — Господи, Тася... Ты жива... Ты здесь...
Я не выдержала. Весь мой напускной холод, вся моя выстроенная за эти дни решимость «не врываться в её жизнь и не причинять боли» рухнули с оглушительным грохотом, как карточный домик на ветру. Я уткнулась лицом в её плечо, впитывая аромат её духов — нежный, цветочный, пудровый, именно такой, каким я рисовала себе запах «идеального дома» в своих детских снах. Я вцепилась в её мягкое пальто, боясь, что если разожму пальцы хотя бы на миллиметр, она снова растворится в снежной февральской круговерти.
— Мама... мамочка... — я всхлипывала, содрогаясь всем телом от рыданий, которые копились восемнадцать лет. — Мама!
Мы стояли посреди зала, полностью игнорируя недоуменные взгляды персонала и посетителей. Лера прижимала меня к себе с такой нечеловеческой силой, что мне стало трудно дышать, но я жаждала этой нехватки кислорода. Я хотела этого абсолютного единства. Она кусала губы, пытаясь сдержать крик, но стоны всё равно вырывались наружу — мучительные, освобождающие стоны. Мы обе дрожали, как два брошенных котенка, которые чудом нашли друг друга в самую лютую стужу.
Немного успокоившись, мы почти упали на диванчик, сев вплотную, бедро к бедру. Лера ни на мгновение не отпускала мою руку, постоянно поглаживая мои пальцы, словно проверяя — теплая ли я, настоящая ли, не исчезну ли снова. Она то и дело притягивала меня к себе, целуя в макушку, в виски, в лоб, впитывая мой запах.
— Почему? — Лера заглянула мне в самые глаза, бережно вытирая мокрые дорожки на моих щеках. — Почему ты не сказала мне, что это ты, в тот вечер у дома? Почему промолчала, когда отдавала письмо? Я ведь чувствовала... сердце чуть из груди не выпрыгнуло, когда ты коснулась моей руки. Почему ты просто ушла в темноту, Тася?
Я опустила голову, пряча взгляд за каштановыми кудрями.
— Я боялась, мам. Я была уверена, что моё внезапное появление принесет тебе только новую, невыносимую боль. Я ведь... я живое напоминание о твоем самом страшном кошмаре. О Нём. О всей той грязи, от которой ты с таким трудом убежала. Я не хотела разрушать твою новую, чистую жизнь своей исковерканной историей.
Лера резко, почти до боли сжала мою ладонь, и в её глазах, обычно мягких, вспыхнул тот самый яростный огонь, который я каждый день видела в зеркале у самой себя. Генетика не лгала.
— Глупая... Какая же ты у меня еще глупая, — она снова заплакала, прижимая мою голову к своему плечу. — Тася, послушай меня. Ты — самое лучшее, самое светлое, что вообще случилось со мной и Артёмом за всю нашу жизнь. Ты — наше единственное сокровище. Мы любили тебя бесконечно еще до того, как ты сделала свой первый вздох. Твой отец... каков бы он ни был для этого мира, он боготворил тебя. Он ждал твоего появления больше всего на свете. Ты — не напоминание о боли. Ты — единственное оправдание того, что мы вообще топтали эту землю.
