Читаем Одержимость. Тьма онлайн бесплатно
Машина Лёхи была похожа на герметичный, роскошный склеп на колесах, в котором не было места кислороду. Внутри пахло дорогой кожей, холодным пеплом элитного табака и моим собственным страхом — тем самым едким, липким страхом, который уже давно перешел из стадии острого приступа в стадию тупого, изнуряющего оцепенения. Мы ехали долго, и это время казалось мне растянутой до бесконечности кинопленкой. Городские огни, полные суеты и мнимой жизни, постепенно сменились редкими, холодными фонарями закрытого элитного поселка. Здесь, за невообразимо высокими заборами, утыканными камерами слежения, прятались те, кто считал себя богами этой жизни — неприкосновенными, безнаказанными и бесконечно одинокими в своем могуществе.
Когда внедорожник наконец замер у панорамного входа в современный особняк из стекла и темного бетона, я почувствовала, как по спине пробежал новый разряд ледяного холода. Этот дом выглядел безжизненным, как декорация к фильму о конце света: строгие линии, отсутствие каких-либо признаков уюта, только холодный блеск металла и отражение луны в огромных окнах. Я мертвой хваткой вцепилась в ручку двери, хотя отчетливо слышала мягкий щелчок автоматической блокировки.
— Я не выйду, — прохрипела я, глядя в лобовое стекло, на котором застыли крупные капли дождя, похожие на шрамы. — Слышишь, Костыль? Убей меня прямо здесь. В лес же возил? Вот и заканчивай начатое. Тебе ведь всё равно, одной безымянной могилой больше или меньше в твоей статистике.
Лёха ничего не ответил. На его лице не дрогнул ни один мускул, словно я была неодушевленным предметом. Он просто вышел, не спеша обошел машину, и его массивная тень на мгновение закрыла лунный свет. Рывком распахнув мою дверь, он вытащил меня наружу так легко, будто я была невесомой ветошью. Я попыталась брыкаться, упереться ногами в порог, даже попробовала укусить его за руку, но после ада в лесу сил во мне не осталось совсем. Он снова, в который уже раз за эти бесконечные сутки, закинул меня на плечо, полностью игнорируя мои слабые, жалкие удары кулаками по его каменным лопаткам.
— Пусти, мразь! Ненавижу тебя! Ублюдок! — мой крик захлебывался в рыданиях, эхом отражаясь от стеклянных стен дома и затихая в пустом ночном воздухе.
Он втащил меня в просторный холл, залитый холодным, стерильным светом дизайнерских ламп, которые висели под потолком как застывшие капли ртути. Здесь пахло дорогой чистотой, полированным деревом и какой-то зловещей пустотой. Лёха бесцеремонно сбросил меня на огромный кожаный диван в гостиной. Я тут же попыталась вскочить, ведомая инстинктом самосохранения, но голова закружилась, мир поплыл кровавыми пятнами, и я повалилась обратно на мягкие подушки, инстинктивно кутаясь в его огромную куртку. Она всё еще хранила тепло его тела, и этот запах — обжигал меня сильнее, чем ледяной ветер в лесу.
Лёха встал напротив, небрежно отбросив тяжелые ключи на стеклянный столик. Звук удара металла о стекло прозвучал как выстрел в закрытом помещении. Он смотрел на меня сверху вниз — спокойный, непроницаемый, пугающе равнодушный к моей истерике. Это равнодушие убивало больше всего, оно делало меня никем.
— Ты думаешь, ты мужчина после всего этого? — я сорвалась на крик, который в конце перешел в хриплый, надрывный визг. — Ты — ничтожество! Пустое место, раздутое фамилией отца! Ты можешь только похищать беззащитных девчонок, запугивать тех, кто слабее, и брать силой то, что тебе никогда не достанется по-настоящему, по доброй воле! Ты купил мусоров в участке, ты купил этот пафосный замок, но ты по жизни — жалкий трус, который прячется за спиной своего папаши-убийцы! Я презираю тебя... Слышишь? Каждое твоё прикосновение — это гребаная пытка, от которой хочется содрать кожу вместе с мясом! Я лучше сдохну в том овраге, сгнию заживо, чем буду твоей покорной, дрессированной «игрушкой»!
Я выплевывала эти слова прямо ему в лицо, надеясь на хоть какую-то ответную реакцию. Я хотела, чтобы он ударил меня, сорвался, проявил хоть какую-то человеческую эмоцию — гнев, ненависть, ярость, хоть что-то, что подтвердило бы, что он живой. Но Лёха лишь едва заметно хмыкнул, медленно и методично расстегивая манжеты своей рубашки, словно я была не человеком, а радиоприемником, вещающим белый шум на заднем плане.
— Наоралась? — тихо и пугающе буднично спросил он, и от этого спокойствия у меня внутри всё сжалось в ледяной узел. — Ты так забавно рассуждаешь о чести и любви, Картамазова. Словно ты не в приюте среди шпаны выросла, а в закрытом элитном пансионе для благородных девиц. Тебе не идет этот пафос, он выглядит как дешевая подделка на тебе.
— Не смей... не смей называть мою фамилию! Ты не достоин её даже произносить своими грязными губами! — я вскочила, покачиваясь от слабости, готовая вцепиться ему в горло.
— Твоя фамилия — это клеймо, Тася. Яркая метка на убойном скоте, которую поставили еще до твоего рождения. И чем быстрее ты это поймешь, чем быстрее примешь реальность, тем меньше лишней крови прольешь — и своей, и, что более важно, чужой.
