Читаем Одержимость. Тьма онлайн бесплатно
Лёха аккуратно уложил меня обратно на подушки и, поколебавшись мгновение, сам лег сверху на одеяло, властно и надежно притянув меня к своему боку. Его рука по-хозяйски обхватила мою талию, прижимая моей спиной к своей широкой груди. В этом кольце его рук, в этом тяжелом, спокойном тепле я впервые за долгое время почувствовала, как натянутые до звона мышцы перестают болеть. Я заснула под его тихий, монотонный шепот, баюкаемая ритмом его ровного дыхания.
Так потянулись дни и ночи в нашем стеклянном коконе. Днем я сгорала от мучительного стыда и социальной неуклюжести. Мне было тошно от собственной беспомощности, от того, что Лёха — этот опасный, жесткий мужчина, держащий в страхе половину города — возится со мной, как с хрупкой фарфоровой куклой: заказывает еду, следит за графиком приема витаминов, заставляет выходить на балкон дышать воздухом. Я видела его «черную», аскетичную спальню и понимала, насколько я не вписываюсь в его суровую жизнь со своими истериками и ночными криками.
Но стоило солнцу скрыться за горизонтом, как я превращалась в испуганного, сломленного ребенка. Я физически не могла уснуть, пока не чувствовала его тяжелого присутствия рядом. Его запах, его голос, его рука на моем теле стали моим единственным антидотом от наступающего безумия.
Сегодняшнее утро ворвалось в комнату особенно бесцеремонно и ярко. Золотистые лучи холодного зимнего солнца пробились сквозь узкую щель в плотных шторах, рассыпая искры на светлом ворсе ковра. Я медленно просыпалась, ощущая приятную, умиротворяющую тяжесть его руки на своем животе. Но стоило мне чуть шевельнуться, как я замерла, задержав дыхание и боясь даже моргнуть.
Сквозь тонкую шелковую ткань пижамы я отчетливо, до мельчайшего нюанса почувствовала нечто твердое, горячее и пульсирующее, что плотно упиралось мне прямо в ягодицы.
Я тяжело сглотнула, мгновенно осознав мужскую природу этого давления. И, вопреки здравому смыслу, вопреки всему пережитому в аду, вопреки моему убеждению, что я — лишь мешок с костями, я... не испугалась. Напротив. Моё тело, которое я долгое время считала окончательно мертвым, оскверненным и непригодным для чувств, вдруг отозвалось томительным, обжигающим теплом в самом низу живота. Это было странно, пугающе и почти греховно — чувствовать прилив жизни там, где раньше царил только ледяной холод и отвращение.
Лёха зашевелился за моей спиной, чувствуя моё пробуждение. Его дыхание, горячее и влажное после сна, коснулось чувствительной мочки моего уха, вызывая рой мурашек.
— Доброе утро, кошка, — прохрипел он спросонья, и в этом низком голосе я услышала подавляемую страсть, о которой он никогда не говорил вслух.
Он медленно, словно нехотя, убрал руку и резко встал с кровати, потягиваясь до хруста в суставах и отворачиваясь к окну. Я почувствовала одновременно и дикое, спасительное облегчение от того, что этот интимный момент прерван, и жгучее, почти физически болезненное разочарование.
В голове тут же, как черные мухи, зароились деструктивные мысли: он просто встал. Он поспешил отстраниться. Он не захотел меня, даже когда его тело выдало реакцию. Наверное, он чувствует то же самое бесконечное омерзение к моей плоти, что и я сама. Наверное, глядя на меня, он видит только грязные отпечатки, оставленные Яном. Я для него — объект жалости, социальный проект по спасению, но никак не женщина.
Я плотнее закрыла глаза, сильнее кутаясь в одеяло и пряча лицо в подушку. Я смертельно боялась, что если посмотрю на него сейчас, то увижу в его серых глазах подтверждение своего самого страшного страха — что я больше никогда не буду желанной для него. Что я навсегда останусь лишь «Ветошью», которую он подобрал из жалости.
Алексей Костылев
Сука, я, кажется, окончательно и бесповоротно поехал крышей. Но знаете что? Мне на это абсолютно насрать. Потому что каждый гребаный день, который я провожу в этой квартире рядом с ней — это какой-то запредельный, нереальный кайф, от которого у меня искры из глаз сыплются. Это как наркотик, только чище и мощнее всего того дерьма, что я видел в «Цитадели». Мои мечты, те самые, которые я годами заталкивал в самый дальний угол своей черной души, начали сбываться. Медленно, со скрипом, но, блядь, по-настоящему.
Я торчал рядом с Тасей круглосуточно. И не потому, что она была такой уж беспомощной — врачи, эти стерильные умники в накрахмаленных халатах, в один голос твердили, что физически она в норме, а психологически ей нужно «пространство». Хрен им в сумку. Мне самому это было нужно как воздух. Я превратился в одержимого коллекционера моментов: я хотел видеть, как она просыпается, запутавшись в простынях; как забавно морщит нос от запаха слишком крепкого кофе; как кутается в мой огромный махровый халат, который ей до пяток, и смешно подворачивает рукава.
