Читаем Одержимость. Тьма онлайн бесплатно

Сентябрьское солнце в этом году выдалось непривычно холодным. Оно не грело, а лишь слепило, отражаясь от стерильно-белых стен частного перинатального центра, словно бесстрастный свидетель зарождающейся трагедии. Федор Иванович Острожский стоял у панорамного окна VIP-этажа, неподвижный, как изваяние. В кармане дорогого кашемирового пальто он до боли сжимал увесистую пачку купюр, перетянутую банковской лентой. Пальцы его не дрожали. В свои пятьдесят с лишним он давно усвоил: хирургические меры необходимы, когда речь идет о сохранении чести рода. Жалость — это роскошь для слабых, а Федор Иванович привык строить империи на холодном расчете.

За дверью, в глубине коридора, затянутого в тишину и запах дорогих антисептиков, металась в лихорадочном бреду его дочь Лера. Стены не пропускали звуков, но Острожский кожей чувствовал её крик. Она звала Артёма. Звала ребенка, которого ей даже не успели показать.

Федор Иванович стиснул челюсти так, что на скулах заиграли желваки. Для него Картамазов был не просто дерзким преступником, посмевшим посягнуть на его «принцессу». Он был заразой, токсичным семенем, которое едва не сгубило его единственную дочь. А эта крошечная жизнь, что всего час назад издала свой первый крик, была для Острожского не внучкой. Это была уродливая метка позора. Опухоль на теле семьи, которую следовало удалить немедленно, пока она не пустила метастазы в их новую, тщательно сконструированную сказочную жизнь.

— Всё готово, Федор Иванович, — раздался за спиной тихий, вкрадчивый голос главврача.

Доктор Маркович выглядел бледным, его выдавали только беспокойные глаза, бегающие по паркету.

— Документы оформлены по высшему разряду... как на мертворожденную. Экспертиза, подписи врачей, записи в архиве — комар носа не подточит. Но вы уверены? — Маркович на секунду замялся, понизив голос до шепота. — Это ведь ваша кровь. Гены — штука упрямая, Федор Иванович.

Острожский медленно повернулся. В его глазах, глубоких и темных, как застывшая смола, не было и тени сомнения. Только свинцовая, удушающая решимость.

— Моя кровь сейчас плачет в палате из-за того, что этот выродок с ней сделал. Это, — он коротким жестом указал в сторону блока интенсивной терапии, — не кровь. Это ошибка системы. Досадный сбой, который мы сейчас устраним. Увезите её. Сегодня же. Чтобы к рассвету здесь не осталось ни единого упоминания о её существовании.

Тайно, под покровом густых сумерек, маленькую плетеную корзинку вынесли через служебный вход, предназначенный для вывоза медицинских отходов. Старая машина скорой помощи с потушенными маячками, внутри которой не было пациента, а лишь тихий, едва слышный соп младенца, направилась на самую окраину города. Туда, где за облупившимся бетонным забором, увенчанным ржавой проволокой, располагался городской детский дом № 4.

Директор учреждения, Анна Степановна, женщина с лицом, изборожденным морщинами прожитых лет и чужих бед, приняла сверток дрожащими руками. Она не задавала лишних вопросов курьеру в штатском. В их мире информация распространялась быстрее, чем эпидемия гриппа. Она знала, чья это дочь. И знала, чьи руки сейчас оплатили это «исчезновение».

— Таисия Артёмовна Картамазова, — прочитала она на клочке бумаги, вложенном между складок тонкого одеяльца. Почерк был мужским, размашистым и холодным. — Значит, всё-таки Тася...

Анна Степановна посмотрела на младенца. Крошечная девочка нахмурилась во сне, и в этой мимике — в едва заметном, но уже упрямом развороте бровей — директор с острой болью в сердце узнала черты Артёма.

Для городских газет и сводок МВД Картамазов был бандитом, грозой окраин. Но для детского дома он был тем, кто привозил сюда грузовики с углем в самые лютые морозы, когда городские власти разводили руками. Тем, кто за свой счет чинил прорванные трубы и привозил детям не дешевые подачки, а добротные куртки и обувь. Глупый парень, запутавшийся в сетях криминальных разборок, теперь «гнил» в СИЗО, но здесь, в этих стенах, его имя произносили с искренней благодарностью.

— Бедная ты сиротка при живой матери, — прошептала Анна Степановна, прижимая сверток к груди так крепко, словно пыталась защитить его от всего мира. — Отец твой в клетке, а дед... Бог ему судья, Тасенька. Но мы тебя в обиду не дадим. Будешь у нас под присмотром, как и твой отец всегда присматривал за нашими сорванцами.

Зима того года принесла не только стужу, но и черные вести, окончательно закрепившие «ошибку» Острожского. Когда по вечерним новостям передали репортаж о взрыве на старом складе при попытке побега и гибели Артёма Картамазова, в детском доме плакали все — от суровых нянечек до ершистых старших воспитанников.

В тот вечер в комнате малютки было особенно тихо. Анна Степановна долго стояла у кроватки Таси, наблюдая, как девочка тянет крошечные, неокрепшие ручки к тусклому свету ночника. Она не знала, что за сотни километров отсюда, в особняке Острожских, Лера Острожская медленно умирала от горя, запертая в золотой клетке, а её отец торжествующе сжигал последние фотографии Картамазова в камине.

— Нет больше твоего папки, Тася. Сгорел наш Артёмка, как свечка на ветру... — одна единственная слеза сорвалась с ресницы директора и упала на край пеленки. — Но фамилию мы тебе оставим. Единственное, что у тебя от него осталось в этом мире. Расти большой, маленькая Картамазова. Мы присмотрим. Обещаем.

Таисия Картамазова

Будни в нашем «уютном» четвертом детдоме напоминали зацикленную пластинку, которую кто-то поцарапал еще в прошлом веке: подъем по пронзительному свистку, от которого зубы сводило, овсянка с сероватыми комочками, которая, кажется, видела еще моего отца в его худшие годы, и бесконечные нравоучения. Только вот к моим восемнадцати годам эти нотации превратились в своего рода белый шум. Знаете, как гул холодильника — сначала раздражает, а потом ты его просто не замечаешь, пока он не взорвется.

— Картамазова! Ты опять в мужское крыло лазила? — голос Антонины Петровны разнесся по коридору так, что старая, изъеденная грибком штукатурка со стен, кажется, посыпалась чуть активнее. — Снова Картамазова! Ни дня без приключений. Учти, Таисия, справку о выпуске с такой характеристикой только в отделении полиции примут! И то — в качестве ориентировки!

Я лишь привычным движением поправила лямку потертого рюкзака и нацепила самую невинную из своих ухмылок — ту, которая обычно доводила воспитателей до белого каления. В этом здании, пропахшем хлоркой и дешевым мылом, фамилия «Картамазова» звучала чаще, чем звонок на обед. То ли гены отца — того самого «грозы окраин», о котором до сих пор шептались старые нянечки в каптерках, — то ли просто местный спертый воздух сделал из меня ту еще занозу в мягком месте системы.

— Я просто проверяла, жива ли совесть у Разумовского, Антонина Петровна, — бросила я через плечо, не замедляя шага по вытертому линолеуму. — Спойлер: не нашла. Обыскала все карманы, заглянула под кровать — там только грязные носки и крошки от печенья.

Яна я обнаружила в актовом зале, за тяжелыми, пропахшими пылью десятилетий кулисами. Ну, как обнаружила — сначала услышала его характерное сопение, перемежающееся сдавленным ругательством. Мой лучший друг сидел на полу, привалившись спиной к старому пианино, и прижимал к разбитой брови ледяную банку газировки. Ян умудрялся находить драки даже там, где их быть не могло по законам физики, здравого смысла и божьего провидения.

— Опять? — я присела рядом на корточки, бесцеремонно отодвинув банку, чтобы рассмотреть масштаб очередной катастрофы.

Кожа над глазом лопнула, багровый кровоподтек уже вовсю расцветал на скуле, обещая к вечеру превратиться в живописный фиолетовый фонарь.

— Он первый начал, Тась, — пробормотал Ян, шипя от боли, когда я коснулась края раны. — Сказал, что мы тут все «списанный товар». Что за забором нас ждет только панель или зона, и что мы — просто мусор, который государство забыло вывезти на свалку.

— А ты, конечно, решил доказать обратное кулаками? — я тяжело вздохнула, доставая из бездонного кармана своей растянутой толстовки пластырь и антисептик. — Разумовский, нам по восемнадцать. Скоро за забор, во взрослую жизнь, а ты всё как в первом классе. Ты же понимаешь, что там, снаружи, за такие выходки не в угол ставят, а в камеру сажают?

Ян промолчал, только глаза его блеснули чем-то диким и отчаянным. Мы оба знали, что он прав. Мы все здесь чувствовали себя товаром с истекшим сроком годности, просто я предпочитала кусаться словами, а он — кулаками.

Вокруг нас тем временем кипела лихорадочная подготовительная работа. Младшие ребята с восторженными, почти безумными криками пытались вырезать рожицы на тыквах, которые откуда-то по дешевке раздобыли старшаки. Стены украшались самодельными гирляндами из черной бумаги — мы готовились к Хэллоуину.

Для детдомовских это был единственный день в году, когда наши маски официально разрешались законом. Можно было притвориться монстром, потому что в обычные дни нас и так ими считали.

— И зачем этот бесовской праздник? — мимо прошла кастелянша Марья Ивановна, недовольно поджимая губы и кутаясь в неизменную серую шаль. — Не наш это день, не православный. Маски эти уродливые, тьма одна... Тьфу! Бурчат и бурчат, лишь бы молодежи жизнь медом не казалась. Раньше вон, в наше время, на демонстрации ходили, а теперь — чертей из бумаги режут.

— Марья Ванна, ну вы чего? — звонко рассмеялся Колька, балансируя на шаткой стремянке и вешая на люстру кривое бумажное привидение. — Относитесь к этому проще! Это же просто повод конфет поесть и друг друга попугать. Глядишь, и жизнь станет не такой серой.

— Попугать они и без масок могут, — проворчала Антонина Петровна, присоединяясь к коллеге. — Вон, на одну Картамазову посмотришь в гневе — никакой комнаты страха не надо. У нее же во взгляде вся биография отца написана. Гены пальцем не раздавишь, как ни старайся.

Я подмигнула детям, которые замерли с ножами для бумаги в руках, испуганно прислушиваясь к ворчанию воспитателей.

— Не слушайте их, мелкие! Тьма — это просто отсутствие света, а мы сегодня устроим такой свет, что даже у депутатов в их элитных особняках лампочки лопнут от зависти. Режьте смелее, завтра этот зал будет принадлежать нам.

Ян усмехнулся, глядя на меня своим единственным не заплывшим глазом. В этот момент он выглядел как побитый, но не сломленный уличный пес, который точно знает, где лежит его кость.

— Ты иногда пугаешь меня больше, чем любой Хэллоуин, Тась. В тебе столько огня, что я боюсь обжечься.

— Привыкай, Разумовский. У нас впереди целая ночь, и я не намерена провести ее, выслушивая стенания Марьи Ивановны.

Когда стрелка часов перевалила за одиннадцать, а по холодным коридорам раздалось финальное «отбой!» и тяжелые, размеренные шаги дежурной воспитательницы стихли в дальнем конце крыла, я уже знала, где искать Разумовского. Ян был предсказуем в своей жажде приключений так же, как и в умении нарываться на неприятности там, где другие находят покой.

Я подкараулила его у черного хода, притаившись в густой тени за старым, рассохшимся шкафом, где годами хранились сломанные лыжи и прочий хлам. Воздух здесь был затхлым, но это было лучше, чем сидеть в душной спальне. Как только скрипнула плохо смазанная дверь, я шагнула вперед, скрестив руки на груди и стараясь придать лицу выражение высшего судейства.

— И куда это мы намылились, Разумовский? — прошептала я прямо ему в ухо, заставив его подпрыгнуть на месте и едва не выпустить из рук кеды.

Ян резко обернулся, прижимая палец к губам. Его глаза азартно блестели в темноте, а от него самого пахло дешевым одеколоном — верный признак того, что он собрался «в свет» покорять вершины, которые нам не по размеру.

— Таська, ну ты и напугала! — выдохнул он, поправляя капюшон черной толстовки. — Тихо ты. Я в «Цитадель». Слышала? Сегодня там ночь открытых дверей, Хэллоуин же! Пускают всех, не только золотую молодежь. Это единственный шанс попасть туда без депозита в три моих почки.

— «Цитадель»? Ян, ты окончательно мозги в драке растерял? — я возмущенно зашипела, подступая к нему вплотную. — Тебя только днем заштопали, а ты снова лезешь в пекло. Это же не просто клуб, это самое дно города, замаскированное под пафосное заведение. Там куча пьяных мажоров, которые за людей нас не считают, охрана с отбитыми напрочь мозгами и...

—...и море красивых девчонок, Тась, — перебил он меня с восторженной, немного мечтательной усмешкой. — Настоящих девчонок, а не тех, кто пахнет хлоркой и столовскими котлетами. Это шанс! Посмотреть, как живут люди по ту сторону забора. Я не собираюсь киснуть в этой дыре в Хэллоуин, когда весь город сходит с ума. Я хочу почувствовать себя нормальным хоть на одну ночь.

Слова о «девочках» ударили под дых сильнее, чем любой кулак. Ревность, острая, колючая и холодная, как осколок стекла, мгновенно сковала легкие. Я любила его — глупо, безнадежно, еще с тех времен, когда мы делили одну конфету на двоих в младшей группе. Но для него я оставалась просто «своим парнем» в юбке, верным адъютантом, соратницей по детдомовским битвам, с которой можно и забор перелезть, и синяки замазать.

— Значит, на охоту собрался? Костюм волка надел? — я прищурилась, стараясь, чтобы голос не дрогнул и не выдал ту бурю, что бушевала внутри. — Ну уж нет. Один ты не пойдешь. Я с тобой. Разгребать последствия твоей «охоты» мне потом всё равно придется, так лучше я буду рядом, когда тебя начнут бить.

Ян хотел было поспорить, заикнулся о том, что это «не девичье дело», но, глядя на мой решительный вид, только тяжело вздохнул и сдался. Мы бесшумно выбрались во двор, стараясь не попадать в пятна света от уличных фонарей. У высокого бетонного забора, поросшего сухим, колючим плющом, он первым ловко перемахнул на ту сторону и протянул мне руку. Вообще-то я могла преодолеть эту преграду с закрытыми глазами и быстрее него — годы тренировок на стройках не прошли даром, — но в этот раз я промолчала. Когда его горячая ладонь обхватила мою, а затем он на мгновение придержал меня за талию, помогая спрыгнуть на жухлую, покрытую инеем траву, по телу разлилась предательская слабость. Каждое прикосновение Яна ощущалось как разряд тока, от которого подкашивались колени.

Через полчаса мы уже стояли в очереди среди толпы разодетой, разгоряченной молодежи. Здание клуба «Цитадель» снаружи выглядело разочаровывающе буднично: обычная серая пятиэтажка сталинской постройки, каких тысячи в этом сером промышленном районе. Вход в сам клуб вел прямиком в подвал, откуда доносился глухой, вибрирующий бас, от которого, казалось, само небо над городом начинало дрожать.

Я скептически осмотрела облупившийся бетонный козырек над дверью.