Читаем Одержимость. Тьма онлайн бесплатно
— Ровно столько, сколько я посчитаю нужным для твоего тонуса, — отрезал Костыль, теряя к ней интерес.
Лёха наблюдал за этой сценой с холодным любопытством энтомолога. Грязь из прошлого его не пугала и не удивляла — он вырос в ней. Он смотрел на отца, ожидая главного.
— И что в итоге? — спросил Лёха. — Какой план на девчонку?
Костыль-старший ядовито ухмыльнулся. Он откинулся на спинку массивного кресла, и глубокие тени от шрамов сделали его лицо похожим на ритуальную маску демона.
— Я ждал этого дня слишком долго, Алексей. Судьба — ироничная сука. В моих руках теперь такой туз, о котором я и мечтать не смел в самые мрачные годы. Дочь моего злейшего врага, плоть от плоти человека, который лишил меня половины лица и статуса... Да ещё и такой редкий цветочек. Я с огромным удовольствием поиграю с ней. Я хочу разрушить всё, что в ней осталось от Картамазова. По кусочку, по волокну. Сначала сломать волю, потом — гордость, а в конце — оставить пустую оболочку.
Лёха поставил стакан на стол. Стук получился глухим и окончательным, как звук забиваемого гвоздя.
— Отдай её мне, — произнес он тоном, который не предполагал дискуссий. — Пока я с ней не наиграюсь, единственным клиентом у неё буду я один. Никаких просмотров, никаких «стажировок» с посторонними. Никто другой к ней не прикоснется, пока я не разрешу.
Костыль-старший противно сморщился, словно случайно откусил лимон.
— «Только я один»... Дежавю, Алексей. Где-то я уже слышал этот пафос. Ах да, Картамазов пел ту же самую слюнявую песню про свою принцессу Леру. Неужели и в тебе проснулись гены романтика? Вздумал в любовь поиграть с дочкой врага?
Лёха вдруг рассмеялся. Это был короткий, злой, лающий смех человека, у которого вместо сердца — отполированный кусок антарктического льда.
— Любовь? Не смеши меня, отец, это слово не из моего лексикона. Ни одна баба еще не заставила меня даже задержать взгляд дольше, чем на одну ночь. А этой... этой точно не удастся. Мне плевать на её чувства, на её слезы или молитвы. Просто она — интересное, породистое мясо, которое хочется распробовать лично, без посредников. Кровь врага всегда вкуснее, когда она теплая и принадлежит только тебе. Разве не ты вбивал мне это в голову?
Лёха подался вперед, входя в круг света от низко висящей лампы. Его глаза опасно блеснули.
— И не забывай одну важную деталь, старик. Я восемнадцать лет прожил в том самом гадюшнике, где сейчас кантуются эти двое. Ты вспомнил о моем существовании, только когда мне стукнуло шестнадцать и тебе понадобился верный пес с твоей фамилией и крепкими кулаками. Так что технически — ты мой должник за все те годы в обносках. Вставай в очередь. Эту девчонку забираю я.
Костыль-старший долго молчал, вглядываясь в лицо сына, пытаясь найти там слабость. Между ними искрило такое напряжение, что, казалось, воздух в ложе вот-вот вспыхнет озоном. Наконец, старший коротко, почти незаметно кивнул.
— Хорошо. Посмотрим, как ты её «распробуешь». Но помни мой уговор: если она сломается слишком быстро или ты начнешь проявлять неуместную мягкость — я заберу её себе. И поверь, в моих руках её жизнь станет очень короткой и очень болезненной.
Инга в углу ложи лишь плотнее сжала губы. Она понимала: в этой игре двух Костылей ей отведена роль лишь кухарки, подготавливающей изысканное блюдо к столу.
Вечер в «Цитадели» катился к своему апогею, но для этой троицы он стал лишь прологом к первому акту большой драмы.
Когда старший Костыль, тяжело опираясь на массивную трость с набалдашником в виде черепа, ушел решать вопросы с городскими чиновниками в приватный кабинет, Инга принялась за работу с пугающим, лихорадочным воодушевлением. Она лично занялась обустройством комнаты в закрытом крыле клуба, предназначенном для «особо ценных приобретений».
Это помещение не было похоже на стандартные номера для краткосрочного отдыха. Инга выбрала комнату, напоминающую будуар падшей королевы: стены были обиты тяжелым бордовым бархатом, поглощавшим любой звук, в углу стояло огромное зеркало в золоченой раме с нарочитыми потертостями, а кровать казалась слишком монументальной, слишком хищной для хрупкой детдомовской девчонки.
Лёха стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди, и наблюдал, как Инга собственноручно расправляет мельчайшие складки на шелковых простынях цвета запекшейся крови. Он медленно прошелся по комнате — три шага туда, три обратно, — заложив руки в карманы дорогих брюк. Скрип его туфель по лакированному паркету был единственным звуком, прерывавшим шорох ткани.
— Скажи мне, — Лёха остановился у окна, зашторенного тяжелой гардиной, и уставился на свое отражение. — Тебе совсем её не жаль? Родная кровь. Дочь твоей сестры. Твоя племянница, в конце концов.
Инга замерла, прижимая к груди атласную подушку. Она обернулась, и на её лице на секунду промелькнуло нечто, похожее на звериный оскал, прежде чем она привычно нацепила маску заботливой наставницы.
