Читаем Одержимость. Тьма онлайн бесплатно
Он зарылся пальцами в мои спутанные, пахнущие лесом волосы, мягко поглаживая затылок, в то время как я билась в его железной хватке, задыхаясь от собственной неконтролируемой истерики. Моё тело сотрясали конвульсивные рыдания, я заикалась, пытаясь вытолкнуть из себя хоть одно внятное слово, но из горла вырывались лишь хриплые, рваные, жалобные всхлипы. Весь этот проклятый лес, эти ухмыляющиеся, потные рожи и пугающее спокойствие Лёхи превратились для меня в один бесконечный, липкий кошмар.
— Я... я н-ненавижу тебя... — наконец выдавила я, захлебываясь слезами и бессильно утыкаясь лицом в его жесткую куртку, потому что ноги меня больше не держали. — Слышишь? Ненавижу... б-больше всего на этом свете... Чтоб ты сдох...
— Знаю, — на удивление спокойно отозвался Лёха, продолжая мерно и ритмично гладить меня по волосам, абсолютно игнорируя то, как я пытаюсь оттолкнуть его своими слабыми, онемевшими руками. — Я и не просил тебя о любви, Тася. Любовь — это для слабаков и сериалов. А ненависть — отличное, сильное чувство. Оно честнее. Оно связывает людей крепче, чем любые клятвы.
— Е-если бы... если бы мой отец был здесь... если бы он только видел... — я подняла на него залитые слезами, красные глаза, в которых еще теплились остатки безумной, Картамазовской ярости. — Он бы... он бы вас всех... в этом лесу заживо закопал! Каждого из вас, клянусь! Ты бы умолял его о смерти!
Лёха лишь коротко, сухо хмыкнул, и в его взгляде на мгновение промелькнула странная, непонятная тень — не то мимолетное уважение, не то горькая, старая усмешка.
— Это уж точно, — бросил он, поправляя прядь волос, прилипшую к моей мокрой от слез щеке. — Артём умел решать вопросы радикально, тут не поспоришь. Старая школа. Только не думай, что твой папаша был святым мучеником, Тась. Он проливал кровь и ломал жизни так же легко, как ты сейчас проливаешь свои слезы. Ты просто не знаешь его настоящего, ты слышишь только ту его прилизанную версию, которую в детдоме положено говорить о мертвых героях. А я его очень хорошо помню.
Я хотела возразить, закричать, что он лжет, что он не имеет права произносить имя моего отца своими грязными губами, но в этот момент я заметила странное движение за его спиной. Парни, которые минуту назад вели себя как стая бешеных, сорвавшихся с цепи псов, вдруг начали быстро и молча расходиться. Они без лишних слов подбирали свои вещи, кто-то поднимал с травы мою брошенную, испачканную куртку, кто-то запихивал обратно в карманы неиспользованные пачки презервативов. Оглядываясь на Лёху с каким-то странным, почти суеверным опасением, они начали поспешно разбегаться по машинам.
Лёха еще минуту молча держал меня, не давая упасть, позволяя мне выплакать последние остатки сил в его плечо. А затем он, не обращая ни малейшего внимания на мои слабые, вялые протесты, снял свою тяжелую, дорогую куртку и набросил её мне на плечи. Она была огромной, пахла его кожей, табаком и каким-то уверенным спокойствием. Она мгновенно окутала меня коконом тепла, которое мне сейчас было физически противно, но жизненно необходимо.
— Пошли, — он крепко взял меня за руку, переплетая свои пальцы с моими, и повел в сторону своего массивного внедорожника. — Продолжим мы уже не в этой дыре. В лесу слишком сыро для долгих и откровенных разговоров. А нам есть что обсудить.
Я покорно шла за ним, спотыкаясь о корни деревьев и беззвучно глотая соленые слезы. Перед тем как Лёха открыл тяжелую дверцу машины, я инстинктивно обернулась на то место, где всё это время стоял подозрительный серый седан.
Его больше не было. На том месте осталась лишь примятая колесами трава и медленно тающий в морозном воздухе сигаретный дым, напоминающий о том, что за нашей жестокой «игрой» в темноте наблюдал кто-то еще. Кто-то очень важный.
Тишина в кабинете Инги была неестественной, тяжелой, прерываемой лишь свистящим, натруженным дыханием хозяйки. Массивные портьеры из бордового бархата были плотно задернуты, отрезая комнату от внешнего мира, и в тусклом, мертвенном свете настольной лампы Инга казалась ожившим мертвецом. Она сидела в своем кожаном кресле, но её тело больше не принадлежало ей. Оно превратилось в изношенный, дающий катастрофические сбои механизм, работающий на последнем пределе.
На полированной поверхности дубового стола лежала тонкая, небрежная дорожка белого порошка. Инга не «летала в облаках» — она медленно и мучительно гнила изнутри. После очередного жадного вдоха её накрыло не ожидаемое блаженство, а вязкий, серый паралич. Слизистая носа, давно сожженная постоянным употреблением, отозвалась тупой, пульсирующей болью, отдающей в самый мозг. Её лицо, когда-то безупречное благодаря бесконечной пластике и самым дорогим кремам, сейчас напоминало восковую маску, которая начала таять под воздействием внутреннего жара.
