Читаем Одержимость онлайн бесплатно

— Мы в тот вечер у него как раз терки терли, перемирие у нас было временное. Увидели это кино… Жалко мне стало малого. Совсем крошечный был, орал как резаный. В общем, впряглись мы за него. Сказали Костылю: если с пацаном что случится — голову оторвем. Привезли сюда, оформили. С тех пор и приглядываем. А я как-то… — он замялся, подбирая слова. — Прикипел к нему. Лёха — он нормальный. Не в батю пошел.

Я смотрела на его жесткий профиль, на шрам на брови, на эти руки, которые могли убивать и которые так бережно подкидывали ребенка в небо.

— Ты платишь за него? — спросила я, удивляясь собственной смелости.

— За него, за остальных… Какая разница, Лера? — он резко остановился и посмотрел мне прямо в глаза. — Думала, я только ломать умею? В этом городе, если ты сам о своих не позаботишься, никто не поможет. Эти дети — они как мы в детстве. Только у них есть шанс не стать такими, как я. Если у них будут нормальные кровати и учебники.

Я промолчала, обхватив себя руками. Впервые за всё время мне стало не просто страшно, а невыносимо сложно. Артём Картамазов оказался гораздо сложнее любого чертежа, который я когда-либо изучала. И это пугало меня больше всего.

Мы провели в детском доме еще несколько часов. Оказалось, что это место — странный гибрид, где под одной крышей, но в разных корпусах, уживались и крошечные отказники, и подростки. Артём пояснил, что из-за аварийного состояния городской «Малютки» детей перевели сюда временно, да так и оставили: чиновникам было проще объединить два бюджета в один, даже если этого бюджета едва хватало на хлеб.

Я вызвалась помочь нянечке в корпусе для самых маленьких. Пока я переодевала годовалую девочку с огромными, не по-детски серьезными глазами, слезы сами собой катились по щекам, капая на байковую пеленку. Здесь всё кричало о забвении: застиранное до дыр постельное белье, игрушки, которые, казалось, помнили еще времена перестройки, и эта гнетущая тишина, которую прерывал лишь тихий скулеж из соседней кроватки. У них была своя иерархия выживания — даже полугодовалые малыши здесь не плакали зря, понимая, что лишний раз к ним никто не подойдет.

Глядя, как Артём в коридоре по-хозяйски распоряжается разгрузкой коробок с памперсами, которые привез Валет, я невольно задалась вопросом: откуда в нем это? Был ли он сам таким же брошенным ребенком, или его жестокость — плод «воспитания» в семье? Какое детство могло породить человека, который одной рукой подкидывает сироту в небо, а другой — ломает жизни взрослым?

Когда мы наконец сели в «девятку» и покинули этот остров заброшенных душ, в салоне повисла тяжелая тишина. Я смотрела на профиль Артёма, на его руки, уверенно лежащие на руле, и решилась.

— Ты… ты вырос в таком месте? — я спросила это тихо, глядя на мелькающие за окном серые заборы.

Мне нужно было знать. Во-первых, чтобы понять структуру этого зверя, а во-вторых… врага нужно знать в лицо. Каждая деталь его биографии была ключом к тому, как выжить рядом с ним.

Артём не ответил сразу. Он прибавил газу, и машина рванула по разбитому асфальту.

— Нет, — наконец бросил он, и голос его был похож на хруст битого стекла. — Я жил с матерью. В однушке на окраине.

Он замолчал, но я видела, как побелели его костяшки на руле. Челюсти сжались так сильно, что на щеках заходили желваки.

— Только «мать» — это громкое слово для бабы, которая меняла мои школьные обеды на дозу, а по ночам водила в дом всякую мразь, чтобы было на что уколоться.

Он произнес это без тени жалости, но с такой концентрированной ненавистью, что в салоне стало трудно дышать. Каждое слово было пропитано ядом прошлого, которое он явно не отпустил. Отсюда и шли его правила, его «закон джунглей», его неприятие слабости.

Было ли мне его жаль? Того маленького мальчика, который прятался по углам, пока его мать опускалась на дно — да. Но это чудовище, которое сейчас сидело рядом со мной и считало меня своей собственностью, не заслуживало ни капли сочувствия. Гравюра его боли не оправдывала тот хаос, который он сеял сейчас.

Я ничего не ответила. Просто отвернулась к окну, глядя на свое отражение в стекле. Я поняла: Артём Картамазов не просто плохой человек. Он — сломанный механизм, который теперь пытается сломать весь мир вокруг себя, чтобы не чувствовать собственного дефекта. И я была частью этого мира, которую он решил перекроить под свои нужды.

На следующее утро университет встретил меня привычным шумом и запахом свежемолотого кофе из автомата, но для меня всё это казалось приглушенным, словно я смотрела кино с выключенным звуком. На чертежной доске в аудитории уже белели новые листы ватмана, но мои мысли то и дело возвращались к вчерашнему дню — к детскому дому и к тому ледяному признанию Артёма о его матери.

В перерыве между парами позвонила мама. Её голос звучал воодушевленно — она уже вовсю планировала наши новогодние каникулы.