Читаем Одержимость онлайн бесплатно
Такой, как она, у меня еще не было. Она другая. В ней есть стержень, какая-то внутренняя сталь, которую я никак не могу перекусить, и это заводит больше любого стриптиза. Она настоящая. И я хочу её распробовать полностью, методично, дюйм за дюймом, когда она перестанет вздрагивать от каждого моего жеста. Хочется научить её многому, показать, как это бывает по-взрослому, когда кричат не от боли, а от удовольствия, которое граничит с безумием. Хочется поэкспериментировать с ней в постели, когда она заживет. И пока я ею не насыщусь, пока не выжму из неё всё до последней капли, мой дружок, походу, хрен на кого другого посмотрит. Придется терпеть и заниматься дрессировкой.
Когда мы затормозили у её подъезда — она не стала ждать, пока я заглушу мотор или, упаси бог, открою ей дверь. Она рванула ручку так, будто из горящего дома выпрыгивала, спасая жизнь. Выскочила на асфальт, и я увидел, что её трясет — крупной, лихорадочной дрожью. Она обернулась ко мне, и в глазах плеснулось столько ненависти, что я невольно прищурился. Если бы взгляды могли убивать, я бы уже догорал в аду.
— Ты козел, Картамазов! — выплюнула она, вцепившись в дверцу машины так, что костяшки побелели. Голос сорвался на хрип. — Ты просто кусок ничтожества. Очень плохой, гнилой человек. И ты обязательно сдохнешь, слышишь? Рано или поздно ты подохнешь в какой-нибудь вонючей, грязной канаве, и никто, слышишь, никто о тебе даже не вспомнит! Ты — пустое место! Ты — ошибка природы!
Я почувствовал, как внутри вскипает горячая, густая и темная злость, а кулаки сами собой сжимаются на кожаном руле. Хотелось выйти, встряхнуть её так, чтобы зубы клацнули, и популярно объяснить, кто тут пустое место. Но я сдержался. Силой воли заставил себя остаться в кресле. Оперся локтем о дверной проем, посмотрел на неё сверху вниз — взъерошенную, злую, до смерти напуганную, но всё еще пытающуюся кусаться.
— Сказала? Полегчало? — я чуть прищурился, фиксируя её взгляд своим. — А теперь иди отдыхай, принцесса. Душ прими, чертежи свои порисуй, успокойся. Вечером я к тебе заеду. Проверим, как ты усвоила сегодняшний урок этикета. И не вздумай дверь не открыть или телефон вырубить — ты знаешь, я и через окно зайду, и дверь с петель сниму, мне не привыкать.
Она ничего не ответила. Просто развернулась и почти бегом, спотыкаясь на ровном месте, бросилась в подъезд. Я проводил её взглядом, пока тяжелая железная дверь не захлопнулась с глухим стуком, похожим на выстрел. Достал сигарету, чиркнул старой «Зиппо».
«В канаве, значит? Ну-ну. Посмотрим еще, Острожская, кто из нас первый в этой канаве окажется. Я — или твоя хваленая гордость».
Я нажал на газ, вжимая педаль в самый пол. Машина взревела, оставляя за собой облако сизого, вонючего дыма. Вечер обещал быть долгим, а ночь — еще длиннее.
Я припарковал тачку у «Бастиона» через сорок минут. Это место — старый, полузаброшенный складской комплекс в промышленной зоне, на окраине, где город медленно умирал, — было нашей цитаделью. Снаружи — облезлый бетон, ржавая арматура и колючая проволока по периметру, внутри — мир, живущий по своим часам, своим законам и своей морали. Здесь ошивались все: от зеленых малолеток, мечтающих о первой «зоновской» татуировке и быстром бабле, до тертых калачей, чьи лица светились в полицейских сводках чаще, чем прогноз погоды по телевизору.
Но сегодня у входа было непривычно тихо. Обычно тут музыка орет, пацаны на капотах сидят, а сегодня — тишина, которую можно резать ножом. Пара черных, наглухо тонированных внедорожников у главного входа заставила моих пацанов на крыльце приумолкнуть и спрятать сигареты в кулак.
Старшие приехали. Это всегда означало либо большие деньги, либо большие проблемы. Чаще — и то, и другое сразу.
Многие наивно полагают, что лихие девяностые растворились в воздухе вместе с малиновыми пиджаками и беспорядочной стрельбой на вещевых рынках. Полная чушь. Никуда они не делись. Просто те, кто выжил и не сел на пожизненное, сменили спортивки на итальянские костюмы, а открытый беспредел — на грамотные, многоуровневые схемы. Такие группировки — фундамент этого города, его невидимый скелет. Мы для обывателей и прессы просто «местная шпана», хулиганы с окраин, но на деле мы — пехота. Мы держим улицы, собираем дань, платим долю в общак и ходим под плотным колпаком у тех, кто гораздо старше, серьезнее и бесконечно злее.
Я зашел в «кабинет» — просторную комнату в глубине склада, где пахло дорогим коньяком, натуральной кожей и оружейным маслом. Окна здесь были заколочены листами железа, а освещение — тусклым, желтоватым. За тяжелым дубовым столом сидели двое: Седой и Боксер. Настоящие волки, пережившие не одну войну за передел собственности. Седому было под полтинник, его взгляд прошивал насквозь, как рентгеновский луч, выискивая в тебе ложь или слабость.
