Читаем Одержимость онлайн бесплатно
Кирилл взял меня за плечо и быстро вывел из комнаты. Я уходила, чувствуя спиной его прожигающий, собственнический взгляд. Дверь захлопнулась, отрезав меня от него, но его голос всё еще звенел в ушах.
Очная ставка закончилась, я сделала всё правильно. Но почему тогда на душе было такое чувство, будто я сама только что заперла себя в клетке, из которой нет выхода?
Тюрьма пахнет хлоркой, гнилой капустой и старым, невыветриваемым страхом. Этот запах — не просто вонь, это грёбаная метка. За семь месяцев он въелся мне под кожу, пропитал поры, заменив собой аромат дорогого парфюма и дорожной пыли. Ты можешь отмыться в бане до костей, содрать верхний слой эпителия мочалкой, но этот душок «казенного дома» всё равно останется с тобой. Он в твоих мыслях, в твоём дыхании.
Майский суд остался в памяти как смазанный, выцветший кадр. Скрипучий, механический голос судьи, который, казалось, зачитывал приговор не человеку, а какому-то неодушевленному предмету: «Восемь лет строгого режима». В тот момент мир вокруг меня не просто рухнул — он взорвался, оставив после себя оглушительную тишину.
Я помню взгляд Леры. Твою мать, этот взгляд до сих пор снится мне каждую грёбаную ночь. Пустой, выжженный, будто из неё вынули душу и оставили только холодную фарфоровую оболочку. В её глазах не было ненависти — это было бы слишком просто. Там было разочарование, настолько глубокое, что оно ощущалось физически, как удар под дых. И мой оскал — я скалился как придурок, когда конвой ломал мне руки за спиной. Я тогда еще строил из себя героя. Думал: «Я — Картамаз, я тут всё порешаю».
Хрена с два я там порешал.
Здесь плевать, кем ты был «там». Здесь твои сраные золотые цепи и связи с администрацией города стоят меньше, чем кусок мыла или чистая портянка. В этом бетонном мешке иерархия выстроена на первобытных инстинктах. Ты либо «мужик», который вкалывает на промке и не отсвечивает, надеясь дожить до УДО, либо «блатной», который держит масть и живет по понятиям, либо «черт» и «обиженный», чья участь — вылизывать параши и подставлять зад за лишнюю пайку или сраную сигарету. Статус здесь — это не понт, это грёбаный вопрос того, проснешься ли ты завтра с целым горлом или с заточкой в печени.
Первые месяцы превратились в одно сплошное кровавое месиво. Местная «элита», эти прожженные урки, у которых вместо совести — татуировки, решили проверить городскую «шестерку» Боксёра на прочность. Они видели во мне холеного мажора, который сломается после первого же удара сапогом по ребрам, который начнет ныть и просить пощады. Пытались загнать под шконку, сделать из меня «шныря», чтобы я стирал их вонючие, пропотевшие носки и выносил парашу.
Не вышло, суки. Я грызся как бешеный пес, у которого отобрали последнюю надежду на жизнь. Я дрался везде: в липкой столовой, где воняло тухлятиной, в пыльной промзоне среди лязгающих станков, в душном, переполненном бараке. Меня ломали, били толпой, втаптывали в грязь, но я вставал. Снова и снова. Моя злость была сильнее их боли. Я стал завсегдатаем в «киче» — карцере, где стены плачут сыростью, а от холода зубы начинают чечетку. В медпункте мне зашивали разбитую голову без анестезии, и я смотрел в глаза врачу, не моргая, пока игла протыкала кожу, чувствуя, как внутри меня кристаллизуется что-то холодное и острое.
Переломный момент наступил три месяца назад. Ночью, когда барак спал тяжелым, храпящим сном, ко мне подобрались двое. Они не собирались меня просто поучить — они шли убивать. Хотели прирезать меня как свинью на бойне, пока я в отключке, чтобы навсегда закрыть тему моего строптивого характера.
Я проснулся от шороха. Инстинкт зверя, выработанный годами хождения по краю, сработал быстрее сознания. Заточка вошла в бок, обжигая внутренности ледяным, ядовитым холодом. Я не закричал. Боль превратилась в чистый, концентрированный адреналин. Я просто перехватил руку одного из них и ломал кости, пока не услышал этот чертов хруст, от которого у любого нормального человека вывернуло бы желудок. Второго я бил головой об бетонный пол с такой методичностью, будто забивал сваи, пока тот не перестал дергаться.
Я выжил. Медпункт, три недели лихорадки, когда я бредил и звал Леру, и длинный, безобразный шрам на левом боку — мой новый знак отличия. Но после той ночи вопросы отпали. Теперь в отряде меня зовут Хребет. Потому что не согнули. Потому что переломал тех, кто пытался. Сокамерники теперь обходят меня стороной, а когда я иду по локалке, разговоры стихают. Это не любовь и не преданность — это чистый, дистиллированный страх. То единственное, на чем держится этот перевернутый, ублюдочный мир.
Сейчас декабрь. За окном с толстыми ржавыми решетками воет метель — такая же злая и беспощадная, как в тот день, когда я всё просрал. Я лежу на своей жесткой шконке, закинув руки за голову, и смотрю в серый, облупившийся потолок.
Лера уже родила. По моим подсчетам — в августе или сентябре.
