Читаем Одержимость онлайн бесплатно
Александрович думает, что он держит меня за яйца. Он думает, что угроза семье — это поводок. Но он ошибается. Угроза семье — это детонатор. Он разбудил во мне что-то такое, что уже нельзя будет усыпить обещаниями денег или свободы.
Я закрываю глаза, погружаясь в тяжелый, беспокойный сон. Мне снова снится та дача. Но на этот раз я не кричу. Я захожу в комнату, снимаю с неё мешок и просто обнимаю. И она не плачет. Она улыбается.
Проснись, Картамазов. Здесь нет улыбок. Здесь только метель, хлорка и жажда мести, которая греет лучше любого одеяла.
Восемь лет? Посмотрим. Я ставлю на то, что выйду раньше. Намного раньше. И тогда мы действительно закончим наш разговор. С каждым, кто встал у меня на пути. С каждым, кто посмел угрожать моим девочкам.
Я засыпаю, прижимая руку к ноющему шраму на боку. Декабрьская стужа пробирается под одеяло, но внутри меня горит огонь. И этот огонь согреет меня в грядущей мясорубке.
Январь в этих краях — не просто месяц на календаре. Это медленная, методичная казнь для любого, кто рискнет выйти против тайги без брони. Мороз стоял такой, что металл на вышках спецблока лопался с сухим звоном, похожим на пистолетный выстрел, а воздух, казалось, застывал в легких колючими кристаллами. Дыхание мгновенно превращалось в ледяную корку на щетине, лицо немело через минуту, а пальцы в тонких тюремных перчатках становились чужими, будто сделанными из дерева.
Александрович думал, что клетка и страх за бабу — это надежные цепи. Он был старым, опытным хищником, но совершил одну роковую ошибку: он судил по себе. Он верил, что каждого можно приручить, если найти правильный рычаг. Он не понимал, что я не дрессированный пес, который будет лизать руку за подачку в виде жизни близкого человека. Я — волк, которого заперли в вольере. А волки, когда загнаны в угол и когда им больше нечего терять, перегрызают себе лапы, чтобы уйти. Даже если этот путь ведет прямиком в могилу. Свобода для меня в тот момент пахла не весенним ветром, а порохом и замерзшей кровью.
Связи в спецблоке не было — глушилки работали круглосуточно, наполняя голову монотонным, сводящим с ума гулом. Но любая система, созданная людьми, всегда дает сбой там, где правит человеческая жадность. Моим «почтальоном» стал сержант Конев — один из тех конвоиров, чья душа была продана и заложена еще до того, как он надел форму. Он задолжал Валету на воле столько, что его жизнь стоила меньше пачки сигарет в лагерном ларьке.
Раз в неделю, когда меня, едва живого, выводили из «ямы» после очередного «турнира», организованного Александровичем для заезжих шишек, Конев, делая вид, что грубо толкает меня в камеру, вкладывал мне в ладонь крошечный лоскут папиросной бумаги. Без слов. Без имен. Только цифры, время и краткие инструкции, написанные почерком Валета. Эти бумажки я съедал сразу после того, как заучивал их содержимое. Они были моим единственным связующим звеном с миром живых.
План созрел в середине января, когда морозы достигли своего пика. Сизый и Валет не просто ждали — они готовили плацдарм, рискуя головами на каждом шагу. Они знали, что если нас накроют, живых брать не будут.
— Хребет, на выход! Поверка! — рявкнул надзиратель, ударяя дубинкой по стальным прутьям. Этот звук всегда отдавался в моем позвоночнике электрическим разрядом.
В ту ночь метель выла так, что казалось, будто сама земля хочет стереть нас в порошок. Видимость была не больше трех метров — сплошная белая пелена, режущая глаза. Это было идеально. Нас перевозили обратно в зону после очередного «гладиаторского боя» в заброшенной промзоне. Старая фура, забитая заключенными, две машины сопровождения с мигалками, которые в этом буране казались тусклыми, умирающими искрами.
Когда фургон резко тряхнуло на обледенелом повороте у Чертового моста, я понял — началось. Глухой взрыв впереди, визг тормозов, скрежет металла и панический ор в рации. Валет сработал чисто: фугас, заложенный под дорожное полотно, превратил головную машину в груду горящего хлама, перегородив путь остальным.
В нашем фургоне было двое конвоиров. Молодые пацаны, еще не почуявшие настоящего запаха смерти. Я не ждал. Резкий рывок, удар скованными в тяжелую сталь запястьями точно в кадык первому — хруст, который не спутаешь ни с чем. Перехват ствола у второго, прежде чем он успел снять предохранитель своего АКСУ. В тесном, вонючем пространстве фургона остро запахло гарью и медью свежей крови.
— Выходи, Тёмыч! Быстрее! — заорал Сизый, с силой распахивая задние двери.
Снаружи был сущий ад. Снег слепил, ветер буквально сбивал с ног, пробирая до самых костей через тонкую робу. Сизый, одетый в тяжелый армейский камуфляж, с «калашом» наперевес, прикрывал наш отход, короткими очередями отсекая охрану из второй машины. Валет в это время уже заводил снегоход, спрятанный за снежной насыпью.
