Читаем Одержимость онлайн бесплатно
Но с другой стороны… когда я увидела его на пороге — избитого, резкого, пропахшего дорогой и табаком, но такого чертовски реального — внизу живота предательски потянуло. Меня тянуло к нему, как мотылька на открытый огонь, и этот факт вызывал у меня тошноту от самой себя. Стокгольмский синдром? Или я просто окончательно сошла с ума, если звук его хриплого голоса заставляет моё сердце биться в два раза быстрее, а легкие — судорожно искать воздух?
Мама ушла на кухню возиться с десертом, её шаги и звон посуды казались звуками из другой вселенной. Папа вышел покурить на крыльцо, оставив нас в зале у мерцающей елки. Огни гирлянды отражались в оконном стекле, накладываясь на темный силуэт Артёма. Я стояла у окна, обхватив себя руками, чувствуя, как спину обжигает его взгляд. Он не просто смотрел — он присваивал, ощупывал меня взглядом, восстанавливая свою власть над моим пространством.
— Ну чего ты застыла, архитектура? — раздался за спиной его тихий, вкрадчивый голос. — Всё еще не веришь, что я здесь?
Я резко обернулась. Артём стоял совсем рядом, бесцеремонно нарушая моё личное пространство. В этом чистом доме, где пахло хвоей, воском и имбирным печеньем, он выглядел как хищник, забредший в оранжерею. На его скуле темнел свежий кровоподтек, а в глазах плясали искры того безумия, которое всегда пугало и манило меня одновременно.
— Зачем, Артём? — прошептала я, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя внутри всё вибрировало от напряжения. — Зачем ты приехал? Ты ведь обещал оставить меня в покое на каникулы. Дал слово.
— Я много чего обещаю, малая, — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько собственничества, что у меня перехватило дыхание. Его рука легла мне на талию, тяжелая и горячая даже сквозь свитер, притягивая ближе. — Но без тебя в городе стало тошно. Воздух как будто кончился. Я пробовал забыться, пробовал делами заняться, но везде видел тебя. Твои чертежи, твои испуганные глаза.
— Пусти, — я слабо толкнула его в грудь, но его тело было как гранитная скала. — Родители в соседней комнате, Артём! Если папа зайдет и увидит… Он же старой закалки, он не поймет этих твоих хозяйских замашек.
— Твой папаша — мужик правильный, мы с ним уже всё перетерли, — он наклонился, обжигая моё ухо своим дыханием, от которого по коже побежали мурашки. — Не дергайся. Я здесь гость, желанный гость. И я не уйду отсюда без того, что принадлежит мне.
Его рука медленно, но абсолютно уверенно скользнула вниз, сминая ткань моих домашних штанов. Я замерла, боясь даже вздохнуть. Это было безумие, опасный край пропасти. Прямо здесь, за стенкой от кухни, где мама напевает что-то себе под нос, расставляя чашки…
— Артём, нет… пожалуйста… это мой дом… — мой протест звучал жалко даже для меня самой, в нем не было силы, только мольба, которую он привык игнорировать.
— Тссс, — шикнул он, и его ладонь бесцеремонно нырнула под резинку моих трусиков.
Я судорожно выдохнула, когда его горячие, мозолистые пальцы коснулись моей кожи. Он действовал так, будто имел на это полное, неоспоримое право, выданное ему самой природой. Его пальцы безошибочно нашли путь к самому сокровенному, и я почувствовала, как по телу прошла судорога. Он медленно, тягуче провел по половым губам, ощупывая мою влагу, которая появилась вопреки здравому смыслу, а затем его большой палец уверенно нажал на набухший, пульсирующий клитор.
С моих губ сорвался тихий, прерывистый хрип, который я тут же заглушила, прикусив губу до крови. В голове всё перемешалось: страх разоблачения, стыд перед родителями и эта дикая, первобытная потребность в его прикосновениях.
— Ого, — Артём издал тихий, издевательский смешок, продолжая методично ласкать меня, ускоряя темп. — А говорила — не хочешь. Смотри-ка, как ты потекла, малая. Тело-то твоё не врет, в отличие от твоего языка. Соскучилась по своему мальчику, признай это. Скажи, что ждала.
Я зажмурилась, испытывая дикую смесь обжигающего стыда и невыносимого удовольствия. Мне было противно от того, как легко он ломает моё сопротивление, как он играет на моих инстинктах, словно на струнах гитары. Приятная, свинцовая тяжесть внизу живота становилась всё ощутимее, вытесняя все мысли о морали. Я ненавидела его за эту власть надо мной, за то, что он превращает меня в податливый воск, и одновременно хотела, чтобы он не останавливался.
— Ты… ты чудовище, — выдавила я, вцепляясь пальцами в его плечи, чтобы не упасть, потому что колени стали ватными.
— Твое любимое чудовище, — хрипло ответил он, и в его голосе прозвучало нечто похожее на триумф.
Он убрал руку, но лишь для того, чтобы схватить меня за затылок, запуская пальцы в мои волосы, и впиться в мои губы поцелуем. Это был не тот вежливый поцелуй, что на пороге для отвода глаз. Это был поцелуй-захват, жадный, собственнический, со вкусом табака, зимнего ветра и того самого коньяка, что он пил с отцом.
