Читаем Моридун онлайн бесплатно
Марк оглядел бритта и сирийца и содрогнулся. Что толпа местных полуязычников? Простые души, кои можно спасти увещеванием да проповедью. Зато как возрадуются эти вот, слушая смиренное уничижение слуги Святого престола, пусть и не из первых. Разум искал выхода из западни — и нашёл. Память подсказала! Брат Марк выбрал такой слащавый тон, что самого слегка перекосило, и обратился к сирийцу:
— Отче, а это не вас о прошлом годе грубые пунийцы вышибли из славной митрополии Карфагена за упорствование в монофизитской ереси? И даже императорский рескрипт о вспомоществовании не помог?
Щека сирийца дёрнулась, будто Марк ему пощёчину влепил.
— Томос царя Константа запрещает споры о количестве природ и воль во Христе! — возопил он. — И мы добрые христиане, которые…
— Побивают палками и камнями сторонников истинной веры, а потом отворяют ворота городов агарянам и филистимлянам?
— Не верных, но злых диафизитов, ослушников воли вечного августа!
Брат Марк ткнул бритта локтем в бок.
— Слыхал, брат? Вас они, стало быть, тоже намерены забивать до смерти. Вы-то не только во две воли господа нашего веруете, так ещё и тихонько переписываете труды богомерзкого Пелагия, вместо того, чтобы все их сжечь.
— Оппонента надо знать, — возразил бритт. — Иначе спорить выйдет только вот как они: дубьём да каменьем.
Марк вздохнул.
— Оно так, только ваши же, начитавшись Пелагия, смеют отрицать предопределение душ человеческих Господом нашим ко спасению.
— Не ко спасению. Только к падению и ко аду. Не может всеблагой Господь обрекать людей на зло.
— Не Господь это делает, но сами они!
— Тогда при чём здесь предопределение?
— Потому что Господь предзнает, что они выберут своею волей!
— И ничего не делает, дабы спасти их? Не верю, ибо не может Господь попускать такого зла!
— Смотри. Блаженный Августин это объясняет так…
— Зло не может быть объясняемо, только осуждаемо и искореняемо, или терпимо до поры!
— Ну какое же тут зло? Просто есть те, кто спасутся, и есть те, кто нет. Я, как добрый христианин, вероятно, предопределён спастись…
— Да какой ты христианин⁈ Ты августинианин!
За пыльным пологом, отвлекая сидящую в курульном кресле сиду от очередного посетителя, бледная Эйлет доложила о переходе монашеских споров в рукоприкладство и мордобитие. Та лишь покачала головой с материнской укоризной и попросила кружечку яблочного отвара — промочить горло.
Анна не могла не попросить и себе одну.
Если монофизиты дерутся с диафизитами, а пелагиане с августинианами, то им, древней богине да колдунье, пусть крещёным и искренне верующим, можно спокойно смаковать яблочный отвар.
Большинство посетителей было, увы, скучными и предсказуемыми. Споры, склоки, желание денег, на которые Немайн оказалась неожиданно прижимиста — а ведь её сочли было сидой-транжирой, и просьбы визитёров из разных комнат зачастую отличались только размером сумм, которые они считали допустимым попросить и реальным получить.
Впрочем, были и действительно полезные люди.
От коллегии ткачей, точней, ткачих — мужчин туда не допускали со времён, когда коллегия была императорским гинекеем — забежала девица с медным колечком на пальце — медном-то медном, да среди меди играл тонкой резьбой камеи голубой халцедон. Не слишком богата, не глава коллегии, но мастерица уважаемая. Если вспомнить, что глава носит дитя на последнем месяце, так никого лучше ткачихи и прислать не могли.
Наряд ткачихи был слишком ярок для всадницы, но почтенной гражданке подходил ещё как. Анна разом почувствовала родственную душу, что умела показать себя такой, какой хочется, не потеряв и капли достоинства. Ткачихе явно хотелось показать искусство и умение — вот и переливалась всеми оттенками, как осенний лес на закате. Голову венчало то, что могло бы быть скромным греческим узлом, будь оно подвязано платком, или одной скромной лентой — только лент было множество, словно ткачиха решила носить в волосах коллекцию образцов.
Она опустила подношение к ногам Немайн — тончайшую шерсть в жёлто-зелёную полоску, яркую, словно крыло экзотической птицы. Сида засмотрелась — и ткачиха аж просияла от внимания и одобрения великолепной, которой и лучший шёлк дозволен. Раз такая дама довольна — значит, работа, выше любых похвал. Тогда ткачихам не грех и спросить о чём. Или ткнуть пальцем в Анну, стоящую лишь в паре шагов от кресла сиды и пожаловаться:
— Пока эта вот не приехала, всё было ладно! А теперь пошли её проделки! Механики как бешеные скупают пергамент — уже сотню золотых истратили! Цены взлетели, а сыскать всё равно невозможно: все запасаются, пока не кончился. Папируса-то нет, а торговые книги вести как-то надо! Вы ж мать их коллегии — уймите своих детишек-то!
Немайн сидела, не стояла — вот и удержала позу. Только уши взлетели вверх да повернулись чуть вперёд. Потом вся она развернулась к Анне, но спросила не о пергаменте:
— Это с каких именно пор я, видите ли, мать коллегии механиков?
Ответов она получила сразу три.
— Со вчера. — от Эйлет.
— Э, а кто ещё? Все их парни служат в баллистариях, и если ты их центурион… — от ткачихи.
